Так вот — насчет эвристической ценности филологических фантазий. Рецензент объявил, что хочет разобраться в причинах отношения к книге, например, такого читателя, как В. Н. Топоров, рассказавшего, с каким не просто интересом — с волнением читал книгу, и оценившего в ней — “простор” созерцания. Но разбираться “в причинах” рецензент не стал, как и ничем не подтвердил дежурные заключительные слова о том, что многие замечания автора “поразительно верны и мимо них не смогут пройти...”. Вообще рецензия поражает полным отсутствием рассмотрения положительного содержания замечательно интересной книги. Можно принять совет рецензента точнее определить хронологическую границу, отделившую нас от пушкинского языка. Но граница эта есть, и если преувеличивать “разрыв языков” и не стоит, то и сгладить его для нашего чтения Пушкина небезвредно. М. Л. Гаспаров по этому случаю заметил, что язык Пушкина надо филологу учить как чужой язык, как английский или китайский. Это сказано по-гаспаровски, и за чистую монету мы это не примем, но проблему это высвечивает. Прав автор книги “Нина”: мы читаем “Онегина”, и нам кажется, что мы его понимаем, проходя мимо множества исторических сдвигов значений знакомых слов. “Кто б смел искать девчонки нежной / В сей величавой, в сей небрежной / Законодательнице зал!”
