Здесь Заболоцкий оказывается в самом центре важнейшего для филологии и философии XX века спора — спора о смысле, о значении, об означаемом. “Установим значение термина” — это говорит ученый. Но в отличие от ученого-лингвиста, чьи выводы всегда будут относительны, поскольку он делает попытку охватить все языковые явления, поэт способен быть точным: он говорит об одном, и только одном, явлении языка в своей собственной поэзии и — до некоторой степени — в поэзии близких ему людей. “Смысл есть сеть зрительных, моторных и других представлений нашего сознания”. Это, можно сказать, жестко позитивистское определение ничего особенно нового в себе не содержит. Но гораздо важнее здесь другое. Поэт не собирается двигаться в заданной и предопределенной плоскости. Поэт убежден, что контексты необходимо пересоздать, сотворить заново, причем сделать это нужно так, чтобы эти новые контексты были бессмысленными — алогичными. Но, сообщив словам, осмысленным “разговорным” контекстом, несвойственное им алогичное движение, Заболоцкий возвращает их на землю, заставляя работать на тему, заставляя их “стоять на земле, на той, на которой мы живем”.
Слово делает полное сальто — встает на голову, чтобы взлететь на новую ступеньку. Например, рождаются натурфилософские поэмы, строчка которых алогична, но структура гармонически полна и непротиворечива. Слово необходимо выбить из “разговорного” контекста, тогда оно станет подвижным, способным перемещаться по вертикали. И эта алогичность достигается средствами поразительно простыми и потому естественными.
В “Торжестве земледелия” есть такие строчки:
Сквозь окошко хлеб глядел,
В загородке конь сидел.
