Новый Мир ( № 12 2005) полностью

Вопрос о нравственной законности владения душами в России XIX века стоял уже далеко не так, как во времена Екатерины. “Я не понимаю, каким образом человек сделался вещью, и не могу себе объяснить этого иначе как хитростью и обманом с одной стороны и невежеством — с другой. Этому должно положить конец. <…> Крепостное право причиною тому, что у нас нет торговли, промышленности...” Когда Николай говорил это, он лишь выражал мнение петербургских и московских образованных кругов. Помещик по-прежнему мог поместить в газете объявление о продаже “девки собою видной”. Но он рисковал тем, что во многие гостиные и клубы его просто перестанут пускать. Отношение же престола к владению душами проявилось уже и делом, крестьяне западных губерний еще Александром I были освобождены. Но результаты освобождения оказались, по многим причинам, отпугивающими.

Вопрос о крепостном праве в позапрошлом веке был уже в первую очередь вопросом о земле. “Собственность есть после жизни самое важное земное благо”. Так официально формулировался принцип, к николаевскому времени ставший для самодержавия нерушимым постулатом. И положение оказывалось безвыходным: на “передел собственности” правительство пойти не могло. Но и обойтись без него было тоже нельзя. Когда на заседании Государственного совета один из приближенных указал Николаю на то, что, если предоставление крестьянам наделов не узаконить,любые замыслы останутся на бумаге, он получил от царя ответ: “Я, конечно, самодержавный и самовластный, но на такую меру никогда не решусь”.

Правительство могло даровать гражданские свободы или же, как Николай после 1848 года, весьма жестко ограничивать их. Но покушаться на собственность оно в XIX веке уже считало для себя делом невозможным. И потому самовластный царьрекомендовалпомещикам заключать договоры с крестьянами, постоянно подчеркивая, что это должно быть делом их доброй воли. Добрую же волю расстаться с собственностью проявляли почему-то немногие.

Так было бы, конечно, в любой стране; но один чисто русский вопрос здесь все-таки возникает. Борцов у нас хватало всегда, в тот период они ненавидели крепостное право. Что было бы, если бы процент дворян, последовавших советам царя, оказался сравним с уходящим в революцию? Представим себе “сотню прапорщиков”, перешедших на договорные отношения со своими крестьянами и активно пропагандирующих свой опыт по стране, — может, по-другому пошла бы история?