Правда, вселенная Прямухина уже тесновата ему, и он, хотя и в шуточной форме, вдруг проговаривается о своей грядущей миссии: “Я вам пишу: понимаете ли вы всю важность этого дела? Я! Михаил Бакунин, посланный провидением для всемирных переворотов, для того, чтобы, свергнув презренные формы старины и предрассудков, вырвав отечество мое из невежественных объятий деспотизма, вкинуть его в мир новый, святой, в гармонию беспредельную, — я вам пишу!” Кажется, здесь уже заявлена претензия на роль будущего революционера, но пока что это лишь аберрация зрения, вызванная тем, что мы знаем о будущем Бакунина. Будущем, еще столь далеком и нимало не предвиденном! Что же произошло? Почему в какой-то момент этот богослов и фихтеанец вдруг оказывается революционером и богоборцем? И где он, этот момент? Мы не знаем. Несомненно, роковую роль в жизни Мишеля сыграло непонимание его отцом и взаимное неприятие им “охранительной” позиции Александра Михайловича. Пожалуй, правы те исследователи, которые полагают, что, если бы в свое время проповедь Мишеля удалась и он смог бы, пересилив дух отца, переменить весь быт и уклад дома, сделавшись своего рода первосвященником в том тесном семейном кругу, который Мишель мечтал создать из своих братьев, сестер, ближайших друзей и двух сестер Беер, он, может быть, и удовлетворился бы этой ролью, ролью “наследника Прямухина”. В таком случае, судьба помещика 40-х годов была бы ему уготована и он, глядишь, справился бы с нею… Но страсти, окружавшие борьбу отца и сына за влияние в доме, поистине приняли накал эдиповых страстей, и даже без слов отца об оставлении в покое Прямухина Мишелю ничего не оставалось, как уйти. Этим судьба его была решена. И все в его жизни вдруг как-то сразу стало рушиться, будто бы не он один, а целое поколение “романтиков” 30 — 40-х годов, вдруг с разбегу налетев грудью на дышло, сошло со сцены, как подраненное, так и недоговорив ничего и тем более недоделав своего дела в истории. Белинский первым определился в своих воззрениях и разошелся с Мишелем на теории “разумной действительности”, вцепившись в николаевскую Россию как в самую что ни на есть разумную (действительную) реальность. Этой же теорией был положен конец влюбленности Белинского в сестру Бакунина Александру — в любви он не пошел дальше философствования, а в новом его “реализме” не было места бакунинскому романтизму. А вскоре все бывшие друзья по кружку Станкевича переругались и расстались, обменявшись напоследок жестокими откровениями. Досталось и Бакунину.
