Держась за стену, пробираюсь на площадку. Не видно ни надписей, ни кнопки звонка. Так надо? Психологическая подготовка клиента? Нащупал ручку. Яркий свет, смотрит сотрудник.
— Ваша ложка?
— Моя.
— Почему немецкая?
— Память о погибшем в плену товарище. Он ею пользовался.
— А что, наша вам не подходит?
— Почему, ложка как ложка, не несет никакой политической нагрузки. И память о товарище.
— Идите.
А, вот в чем дело! Это мог сделать только Колька Ефимов, никто другой из нашей шестикоечной 523-й комнаты. Вот откуда у него появился мешок картошки среди голодной зимы. Вот почему на наши недоуменные вопросы “откуда дровишки?” он отвечал так путано. Виду не подал, а картошку ел вместе со всеми — ведь на мне заработана!
Кстати, учился Колька все четыре года хуже, чем на тройки. Зато светлый чубчик и страсть к танцам. Почему он переходил благополучно с курса на курс? Почему получил хорошее назначение на секретный завод и вскоре переведен в Академию международных отношений? Как-то ночью, часа в два, в Николаеве меня, недавно заснувшего после напряженного дня (точнее, трех четвертей суток — так требовало производство, начальником которого тогда был), разбудил резкий, неумолимый звонок телефона.
— Коля! Привет! Это Толмачев, мы тут сидим в лондонском ресторане, оказалось, оба тебя любим, решили поприветствовать! Со мной Коля Ефимов, помнишь? — льется плавная речь одухотворенного тем, что на столе.
— Черт вас побери, бродяги, пьянствуете там, а мне, трудяге, спать не даете. Рад слышать! Будете дома — заезжайте!
Вернусь в лагерь. Моим “кумпелем” — напарником — был Гайнрих Эккарт — машинист подъемника. Крупный, спокойный.
Как-то я выехал на верхний горизонт, осматриваю наклеенные на доске объявления. Звонок, беру трубку.
— Нико, бутерн!
В 12 часов немцы едят бутерброды. Самолюбие вскипает.
— Это что, — раздельно, с нажимом отвечаю, — это шутка, насмешка или издевательство?
Трубка отключается, загрохали по лестнице ботинища.
— Нико, извини, не хотел тебя обидеть. — Ломает свой бутерброд пополам, протягивает половину.
— Спасибо, Гайни: мне нельзя нарушать “режим”.
Или еще случай. Вечером по бараку ходит симпатичный молодой человек в форме русской освободительной армии — власовец. Не агитирует, спокойно, дружелюбно вербует. Но никто не вербуется.
— А вы откуда родом? — спрашиваю.
— Ленинградец.
— И как вам спится?
— А вам?
— Спится крепко, устаем. И совесть чиста.
— Так уж и чиста, вы же изменники.
— Таковыми себя не считаем.
— А что считают там?
— Важнее, что есть на самом деле.
— Ну-ну, — ушел.
