Карамзин, утопив бедную Лизу, нарушил конвенцию демонстративно; сначала все, разумеется, содрогнулись, а потом, когда выяснилось, что делать это можно совершенно безнаказанно, народ страшно возбудился: еще бы, какие тут открывались возможности! Пушкин (зря, что ли, сидел у ног Карамзина) не отдал Онегину Татьяну; Гоголь (а ведь мы все вышли из его шинели) поднял веки Вию; Чехов уморил несчастного доктора в психушке, правда, по слабости характера, вручил ему утешительный приз: показал перед самой смертью через зарешеченное окно оленей (за что его пожурил жестокосердый Шестов), зато безо всяких уже сантиментов свел под корень вишневый сад и запер несчастного Фирса в покинутом доме. Это по-нашему! Напрасно старик Каренин требовал соблюдения приличий (тех самых, что нарушил Карамзин) — беспощадный граф посредством паровоза отрезал его жене голову, какие уж там приличия! Толстой совершил железнодорожную акцию от имени Всевышего — он не одинок: на Всевышнего в подобных случаях вообще принято ссылаться. Не хотелось бы думать, что злосчастный паровоз — предок нашего паровозика по материнской линии: зачем нам дурная наследственность!
У Вадима Левина есть детский стишок, “с английского”, маленькая литературная мистификация:
Гулял по улице щенок —
Не то Пушок, не то Дружок.
Гулял и в зной, и в солнцепек,
И под дождем гулял и мок.
И даже если шел снежок,
Гулял по улице щенок.
Гулял в мороз, гулял и в сырость.
Гулял, гулял, гулял и...
Вырос!
Хотя здесь перечислены конкретные погодные картинки, но совершенно очевидно, что они репрезентируют все множество явлений плохой погоды. У природы нет плохой погоды? У природы нет хорошей погоды! И в нашей книжке с паровозиком (если изъять happy end) ровно то же самое.
Всепогодные прогулки не проходят для щенка даром: он кардинально меняется — становится взрослым.
