— Твоя бабушка хочет застрелиться, потому что у нее отняли смысл жизни. Твой одноклассник падает в голодный обморок. Ты мечтаешь жить в «Макдональдсе». Мы победим тех, кто во всем этом виноват…
— Я не понимаю — кого? Кого мы должны победить? Например! — нетерпеливо и нервно закричала девушка.
— Например, Печенкина.
— Печенкина? Я согласна. А как?
— Я знаю — как. Ты слышала о Тристане и Изольде?
Девушка нахмурила брови, вспоминая.
— Которые вместе отравились? Кино видела.
— Нет. Они завязали глаза, разделись донага, легли рядом и лежали так, не дотрагиваясь друг до друга.
— А почему — не дотрагиваясь?
— Чтобы скорее победить.
Девушка поняла и одобрила:
— Прикольно. Только я платков не ношу, бабкины можно?
— Можно.
Девушка зашла на чужую половину, выдвинула ящик комода и достала из него два платка.
Нагие, с завязанными глазами, они лежали на крашеном дощатом полу совсем рядом.
Как меч Тристана, их разделял взведенный револьвер.
— Как тебя зовут? — требовательно и строго спросил Илья, и девушка с готовностью ответила:
— Анджела Дэвис.
Прибыловский торопливо вошел в приемную Печенкина, чуть не столкнулся с пожилой уборщицей в синем халате и поморщился. Вид у Прибыловского был утомленный, взгляд озабоченный. На плече его висела дорожная сумка. Сняв ее и бросив на диван, секретарь — референт громко выдохнул и упал рядом.
Сидящая за своим рабочим столом секретарша Марина — красивая, похожая на топ — модель, но с человеческими глазами — никак не прореагировала на появление Прибыловского. Она вертела в руках большой конверт.
Уборщица вытряхивала содержимое соломенной урны в свой бумажный мешок, то ли ворча при этом, то ли напевая.
Понаблюдав несколько секунд за конвертом в руках Марины, Прибыловский равнодушно поинтересовался:
— Это случайно не мне?
— А как будет по — швейцарски «здравствуйте»? — спросила Марина, продолжая вертеть конверт в руках.
— У швейцарцев нет своего языка, — устало объяснил Прибыловский.
— Бедненькие, как же они без языка, — пожалела швейцарцев Марина.
Прибыловский снисходительно улыбнулся и повторил вопрос:
— Так это мне?
— Вам, — официальным тоном ответила Марина и положила пакет на край стола.
Чтобы взять его, секретарю — референту пришлось подняться с низкого дивана и сделать два больших шага.
— Не открывала? — спросил он.
— Но я хорошо заклеила, — ответила Марина.
Прибыловский вновь упал на диван, разорвал конверт, вытащил до половины свежий журнал «Экспресс», глянул на обложку и сунул его обратно.
— Привет из Франции? — спросила Марина, записывая что — то.
— Это я уже в Цюрихе читал, — равнодушно ответил Прибыловский.
— Владимир Иванович, прибыл Прибыловский, — доложила Марина по внутренней связи.
— Пусть заходит, — приказал Печенкин.
Прибыловский торопливо поднялся.
— Ты хотя бы предупредила, — упрекнул он, но Марина пропустила упрек мимо ушей.
Во взгляде секретаря — референта появилась вдруг растерянность, и причиной этой растерянности был тот самый конверт с журналом — ни взять его с собой, ни оставить в приемной Прибыловский почему — то не мог.
Волоча по полу бумажный мешок, уборщица уходила из приемной.
— Постойте! — окликнул ее Прибыловский, подбежал и бросил в мусор обременительную корреспонденцию.
В следующее мгновение в глазах секретаря — референта загорелся тот ровный холодноватый свет деловитости и исполнительности, который горел всегда, когда он общался с шефом.
— Моя фамилия происходит не от глагола «прибыл», а от существительного «прибыль», — снисходительно и иронично напомнил он секретарше, открывая тяжелую дверь кабинета, на которой серебряными шурупами была прикреплена золотая пластина с изысканной гравировкой:
ПЕЧЕНКИН
ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ.
В огромном, обставленном дорогой мебелью, но все же довольно безвкусном кабинете за большим длинным столом заседал совет директоров компании «Печенкин». Во главе, в глубоком кожаном кресле, сидел Владимир Иванович.
Члены совета, числом примерно с дюжину, были сплошь мужчины — крупные, крепкие, средних лет, в однообразных черных двубортных костюмах, с яркими, но тоже однообразными галстуками и с однообразным же деловито сосредоточенным выражением лиц. Выделялись, пожалуй, двое: первый — могучий чеченец, он делал доклад, второй — курносый голубоглазый русак, у которого на макушке, среди непослушных пшеничных вихров, неожиданно оказалась кипа — еврейский головной убор. Первого звали Лема, фамилия второго была Уралов.
Чеченец говорил без акцента, но время от времени повторял слова:
— Насчет хора… Насчет хора… Наследники белогвардейцев, в принципе, не против, но они не хотят стоять позади потомков казаков. Казаки тоже не против, но хотят обязательно стоять впереди потомков белогвардейцев. Губернатор не против казаков и даже не против белогвардейцев, но категорически возражает против «Боже, царя храни»… «Боже, царя храни».
— А его — то кто спрашивает? — усмешливо проговорил Печенкин и глянул на стоящего за креслом неподвижного Прибыловского.
Чеченец улыбнулся и объяснил:
