В это время слышен
под горой ручей
и тростник, а выше
крик грачей...
III
Грачиный остров навсегда
покинут — гибнет на глазах
испепеленная звезда
в переплетенных проводах.
Песчаный берег сиротлив,
за штабелями горбылей
худая лодка среди ив,
чужая колыбель.
Закат над выбитым окном,
как полоумный керогаз,
еще, наверно, во втором
тысячелетии — погас...
Молчи! Я вижу отчий дом,
и колыбель перед крыльцом,
и сгусток света над гнездом,
и мать с отцом!
IV
Берег, даль и деревья хмурые
крепко связаны арматурою
разветвленных кривых стволов —
узнаю незабвенный кров!
Узнаю вас, причалы людные,
луны медленные приблудные,
плащ-болонья в траве сырой,
две орешни над головой.
...Пролетело сто лет, два месяца.
Сад разросся, кора в смоле.
И зарубки, как в небо лестница,
еще держатся на стволе.
Еще держатся дни прекрасные
паутинками на стекле,
и змеиное керогазное
пламя синее на столе...
Гаснут бакены вдоль излучины,
пришвартует луной к земле
лодку с выщербленной уключиной
при ушедшем в песок весле.
Кран следит, как течет созвездие,
одинок в предрассветной мгле,
словно в прошлом тысячелетии
черный грач — об одном крыле.
V
В стаю сбивались наутро,
в небо вонзались, как скобы.
Вдоль побережия смутно
перья их брезжили, будто
сброшены старые робы.
Это грачиная стая,
не отставая,
с нами прощалась, держалась
в воздухе, смешанном с дымом.
Это потом продолжалось
в сердце, как боль или жалость
или тоска по любимым.
VI
На рассвете брошенная в пламя
рукопись сроднится
с голосами птиц, листвой, дымами;
наших встреч последняя страница
вспыхнет, как береста,
в воздухе холодном растворится,
все ж наутро стаей обернется!
А чуть позже перья на поляне
снегом занесет... И оборвется
крик грачей над пристанью в тумане.
1998.
* *
*
“Как ветла расшумелась!” — Суровы
посвист ветра и гул проводов,
и гремит на мосту маневровый,
словно кто задвигает засов.
День грядущий бессмертною кроной
погружается в небо Москвы,
чей сюжет крестовиной оконной
поделен на четыре главы.
В первых трех, дорогих бесконечно,
соловьи поселились давно.
А четвертой нам знать не дано.
Чтобы свет не слепил, ты навечно
затворила окно!
* *
*
Чайка парит, останемся здесь, похоже,
на берегу, где осенью в полумгле
листья причалят к лодке — какое ложе! —
одновременно в море и на земле.
Веки смежив, останемся под орешней,
пусть впереди, как огненная стезя,
фосфоресцирует побережье,
дальше идти нельзя.
Здесь наша родина и темница,
гул нарастающий и ночлег,
и ослепительная зарница —
одновременно птица и человек!
