И, наконец, самое главное “потому что”: оказавшись в 1944 году в Европе, Слуцкий (как и майор Петров) решил: “Теперь война пойдет по Ленину и по майору!” Теперь произойдет превращение отечественной войны в войну революционную. Стратегией станет не великая Россия, но Союз Советских Социалистических Республик Европы и Азии, “только советская нация будет и только советской расы люди!”. Майора Петрова прикладом по голове огрели пролетарии-немцы; по сознанию, по мировоззрению майора Слуцкого, словно прикладом по голове, жахнула шовинистическая, антисемитская послевоенная кампания советского пролетарского государства. Тогда он понял, что готовят ему — победителю фашизма, майору, интернационалисту, еврею — политики, для которых тактика оказалась стратегией, — погром, высылку, безымянную гибель. Но (как и майор Петров) остался верен интернационалистской, революционной программе своей юности, иначе бы не написал в те годы: “Я строю на песке”. Это ведь тоже вариант: “И если бы воскрес он — начал снова...” — “Я мог бы руки долу опустить, я мог бы отдых пальцам дать корявым. Я мог бы возмутиться и спросить, за что меня и по какому праву... Но верен я строительной программе, прижат к стене, вися на волоске, я строю на плывущем под ногами, на уходящем из-под ног песке”.
Автор “Записок о войне” ошибался. Его политические прогнозы оказались неверными. Он не умел предвидеть. Зато он умел смотреть. Он был не политиком, а поэтом. Поэтом XX века, услышавшим в неблагозвучии, корявости, дисгармоничности, противоречивости — “музыку далеких сфер”.
Корявы, дисгармоничны, противоречивы и его прозаические “Записки о войне”. Для чего он их писал? Для себя? Подыскивал точные слова для нового жизненного опыта? Искал интонацию, которая была бы не фальшива для этого жизненного опыта? Он пробовал найти эту интонацию еще до войны — в стихотворении об инвалидах Первой мировой, собранных в богадельне на Монмартре. И, услышав насмешливое: “Похоже на раннего Сюпервьеля”, — с той поры никогда не позволял себе в стихах “экзотики” вроде “Монмартра”, “генерала Миахи” или “мсье Ахуда” — писал только о том, что видел, или о том, что мог себе точно представить.
