Корбен считает, что шиитское междумирье может приютить некоторые образы, созданные европейским воображением, но не укорененные в христианстве. К числу их он относит, например, Вечную женственность (заметим, что Корбен читал не только Гёте, но и В. С. Соловьева). У шиитов она зовется «небесной Фатимой» (вариант: «небесная Зухра»).
Не отрицая оригинальности шиизма, нельзя, однако, не сказать, что основные его темы разработаны еще в дохристианские и раннехристианские времена — неоплатонизмом и гностицизмом. Это оттуда идет абсолютное противопоставление бесконечного-небесного и конечного-земного. С гностической точки зрения, в жизни человечества эти два начала образуют различные случайные сочетания, но никогда не смешиваются, как не смешиваются вода и масло. Высшее не проникает в низшее в страдальческом порыве кеносиса ради спасения его; оно просто возвращается на свое «верхнее место» в конце времен без каких бы то ни было приобретений. Человеческая история, таким образом, лишается всякого смысла: два противоположных начала зачем-то касаются друг друга, но их касания оказываются совершенно бесцельными и ни к чему не ведущими.
Особое внимание, уделяемое ангелическому междумирью (тоже идущее, насколько я знаю, от Плотина), не смягчает противопоставления двух миров; даже, пожалуй, усугубляет его. Тоска по ангелической жизни усиливает отвращение к жизни мирской и плотской. Между тем, с точки зрения христианства, тот факт, что человек погружен в чувственное бытие, дает ему определенное преимущество перед ангелами, ибо ставит перед ним двоякую задачу: познавать и творить.
Как видим, то, что привлекает современных исследователей у шиитов, в богословском смысле христианством преодолено давным-давно.
Вернуться к «вечным» темам
Говоря так, я отнюдь не изменяю избранному мною в настоящей статье «хвалебному» жанру.
Заслуга Корбена и других исследователей шиизма уже в том, что они остро чувствуют кризис, в который погружена западная цивилизация, — «приводящие в отчаяние трудности текущего часа», по выражению Корбена. Такого рода трудности лишают их уверенности в себе (как «представителях» Запада), но разве было бы лучше, если бы они их не чувствовали?
