Их комната, довольно большая, была разделена перегородками на три части: спальню, гостиную, она же кабинет, и подсобное помещение, где стоял старинный умывальник, возможно, еще из гостиничного хозяйства, и располагался столик с электроплиткой. Однажды в гостиной я наблюдал творческий процесс: Володя и Сергей Михалков сочиняли либретто оперетты. Стихи лились непрерывным потоком, словно вода из крана, не успевал Михалков закончить куплет, как его тему подхватывал Володя. Один куплет, который они декламировали хором, зачем-то застрял в памяти навечно:
Шляпы и береты,
Перья и эгреты,
В этом, в этом, только в этом
Блеск и счастье дам.
Судьба этого произведения мне неизвестна. Соавторство с Михалковым, сколько я знаю, продолжения не имело, долголетним его соавтором был Климентий Минц, с которым делалась замечательная и популярнейшая среди подростков радиопередача, радиосериал “Клуб знаменитых капитанов”, героями которого были путешественники — персонажи великолепных книг: капитан Немо, Гулливер, Мюнхгаузен, капитан Гаттерас, Робинзон и другие. Как легко заметить, среди героев нет ни одного русского имени. Когда началась борьба с низкопоклонством перед Западом, это заметила и бдительная цензура, и в ряды знаменитых капитанов влился капитан корвета “Коршун”, персонаж морских рассказов Станюковича. Фамилию, правда, Станюкович ему не придумал, поэтому его так в пьесе и именовали по должности, зато во всех событиях он играл руководящую роль.
Среди друзей Крепсов, которых я встречал в их доме, была известная детская писательница Сусанна Георгиевская. Потеряв в эвакуации ребенка, она ушла добровольцем на фронт и героически воевала на севере чуть ли не в морской пехоте. Моя история послужила канвой для одной из сюжетных линий ее повести “Отрочество”, книги типично советской, с правильными пионерскими персонажами. Было, конечно, лестно стать прототипом героя книги, но я и тогда остро чувствовал фальшь и к пионерским доблестям относился иронически.
Как известно, партия призывала советских писателей следовать по столбовой дороге социалистического реализма. Немногие решались отклониться от магистрали и избрать нехоженые тропинки в дебрях человеческой психологии. Оттого вместо живых лиц с книжных страниц нередко глядели муляжи. Но кто бросит в авторов камень — литературных еретиков не печатали, и этот вид мужества не оплачивался.
