- Непременно! - откликнулся Рунге и после секундной паузы, во время которой строил фразу, выдал без ошибок и почти без акцента, - в лучших военно-морских традициях!
- Во, наловчился, - искренне восхитился Самойлов.
- Школа! - умилился Кудрявцев.
- Будем здоровы! - подытожил Рунге. Ему очень нравилось это выражение, емкое, красивое, исчерпывающее, и он употреблял его при любом удобном случае.
Чашек в доме у Кудрявцева не водилось, только граненые стаканы, видом и габаритами сходные с гильзами от малокалиберных снарядов. Чаю и коньяку в них умещалось немало. По первой порции выпили неспешно, в степенном и вдумчивом молчании. Кудрявцев все так же улыбался улыбкой абсолютного счастья, Самойлов был сдержаннее, но тоже походил на человека, выскочившего из падающей в пропасть машины.
Уже вернувший себе сдержанность и душевное равновесие Рунге разлил по второй порции, взглядом вопросительно указал на коньячную бутыль. Оба спутника синхронно кивнули, Рунге вновь щедро, не мелочась, плеснул в темно-коричневый чай золотистого ароматного "Алагеза" из неприкосновенного запаса хозяина квартиры.
И только после того, как и вторая доза была употреблена, он позволил себе многозначительный вопросительный взгляд.
- Ну, что тебе сказать, так, чтобы и Барона порадовать, и секретов не выдать… - протянул Самойлов. - В футбол играешь? - неожиданно спросил он.
Озадаченный Рунге кивнул.
- Ну, тогда проще, - сказал Петр Алексеевич. - Если просто и без подробностей, то сегодня нам всем выдали желтую карточку. Последнее предупреждение. Всем без исключения, и причастным, и просто поблизости присутствующим. Мы должны очень быстро сделать выводы и совершить великие деяния. Иначе…
Рунге снова молча кивнул.
- В-общем, у нас теперь как у тех ребят, что отбивались в Сяолинвее, - подытожил Самойлов, - или победить, или… Такие вот дела.
Перед учеником и немцем Самойлов мог держать марку, но самому себе мог признаться откровенно, что сегодня ему было страшно. По-настоящему страшно.
Он уже привык регулярно бывать у Сталина по самым разнообразным вопросам, отчитываться и просто беседовать на сугубо профессиональные темы. От пиетета и понятной робости он давно избавился, быстро уловив ключевое требование и рабочий настой хозяина скромного кремлевского кабинета обставленного в зелено-голубых тонах - только дела, только факты и никакой "воды". И упаси бог - врать и приукрашивать. Открыто лгать Сталину решались немногие, и Самойлов не знал никого, кому это удавалось бы достаточно долго. Петр Алексеевич всегда был безупречно честен, откровенен, не пытался раздуть заслуги, скрыв за ними неудачи. Как человек приближенный к верхам власти, он достаточно хорошо знал, как и главное, почему заканчивались карьеры больших чинов. Поэтому не без оснований посмеивался над страшными легендами о том, как провинившихся тащили на расстрел едва ли не прямо с совещаний.
Но теперь его ощутимо потряхивало нервной дрожью, а ладони холодели и покрывались липкой испариной.
Кабинет совещаний Вождя был обставлен, как и все его рабочие помещения - строго и функционально. Аккуратная, но до невозможности казенная мебель, сине-зеленое сукно столов, белые стены, матово-коричневый паркет. Ничего лишнего, никакой роскоши, кроме симпатичных светильников "под свечи" тянущихся через равные промежутки по стенам, отбрасывающих солнечных зайчиков по стенам.
Сегодня Сталин собрал все высшее руководство военно-воздушных сил, а так же Апанасенко и самого Жукова. Так же в последний момент пригласили и Сарковского. Учитывая недавние и без преувеличения трагические события, плюшек и пряников не ждал никто.
Нервозность повисла в кабинете почти физически осязаемой пеленой. Полностью спокойным и безмятежным выглядел лишь Клементьев, да у него и были на то причины. Но даже при полном внешнем спокойствии на лице в его пальцах нервно танцевал карандаш, изредка едва слышно постукивая по полированной столешнице.
Даже Жуков изредка оттягивал воротничок, словно тот душил, поводя шеей и делая шумный вдох. Да еще спина его клонилась вперед на несколько градусов - небывалое дело для наркома, чья гордыня соперничала разве что с профессионализмом.
Остальные же, то есть Новиков, руководство Первого Воздушного, Самойлов, и Кудрявцев, смотрели в стол, не поднимая глаз, сложив руки как повинившиеся школьники. Сарковский идеально ровной прямой вытянулся между торцом стола и входной дверью, бледный как покойник. Сесть ему не предложили, и это был очень скверный знак.
Сталин неспешно прохаживался вокруг стола и сидящих, нещадно дымя трубкой.
Обычно генеральный секретарь очень хорошо контролировал эмоции, сказывалась железная воля и многолетний опыт политической борьбы. Но иногда, очень редко, броня самоконтроля и выдержки давала трещину, и свирепый гнев горца вырывался наружу всесокрушающим ураганом. Видно было, как Генеральный невероятным усилием воли старается удержать его, и эта внутренняя борьба устрашала больше чем любой крик.
