Поклявшись себе отныне никогда их не ждать, он ринулся дальше — вперед, за клонящимся к горизонту солнцем. За солнцем, впряженным в будущее, за весной, за хмелящим запахом отогретой земли, теперь врывавшимся ему в ноздри.
CXVI
В календаре это как крыши конек или — все равно что пойти по перилам на воздух упругий с подскоком — косточку на языке светилам протолкнуть в мякоть ока — в сочную света силу, прозрачней слова простого: выстоять на границе тела и звука. В лицах ни кровинки — чем меньше мути, то есть жизни, тем больше света.
С огромным, как воздух, ранцем, набитым шестью тысячелетиями разлуки, — плыть и плясать первоклашкой.
На ночном козырьке в полнолунье мне снилась собака, голый лес и поле озимых.
Серебряная собака тащила в зубах мой сон — мою кость, мой плуг кистеперый: чем чернее бумага, тем шире поле.
И в поле на бреющем грач летал. Сел, зорко прошелся по борозде, наблюдая, как добрые мягкие руки апреля кропили меня землей, теплой и мягкой: лоб, глаз светосилу, русский язык похорон, глинозема сытную ласку.
И муки мои тащила собака, припадая, и грач следил.
Нет у времени молвы.
И Господь заливает мгновенье в половодье, где я Мазаем тысячу солнечных зайцев везу для тебя.
Когда я умру, ты закутаешься в солнечную шубу, как в конце аллеи в протуберанец.
1 “Пой, пой, пой”
2 “Апрель в Париже”
3 Привет, я бы предпочел стать школьным учителем
4 “Шоу должно продолжаться”
