Недавно в Музее изящных искусств вернисаж выставки картин Юона. Прихожу — какие-то люди проводят шнуры, устанавливают машины. Что такое? Оказывается — Радиоцентр будет транслировать. Кто разрешил? Ссылаются на мое разрешение. Говорят — будет Луначарский говорить. Он действительно уже на выставке, ходит сумрачный, с Розенель. Поздоровавшись, спрашивает: «Скоро начнем?» Пришлось примириться с трансляцией: мне не хотелось. Во-первых: нет смысла транслировать речи на открытии. Во-вторых — выставку Богородского не транслировали. В-третьих — остальные художники, которых будем выставлять, — потребуют того же. Ну, раз дело сделано — надо транслировать. Луначарский, поговорив минут пятнадцать, уехал. Говорил я, Никитина31. Юон был доволен. На другой день я потребовал, чтобы выяснили: кто давал разрешение на трансляцию. Юон отказывается: я, говорит, ничего не знал. Сергиевский высказал предположение: а не Луначарский ли? Не состоит ли он сотрудником Радиоцентра на жаловании? Предположение оказалось правильным.
Следующая выставка Павла Кузнецова. Когда я был у него, он сказал мне: «Луначарский, как увидел картины, объявил: „Ну, тов. Кузнецов, о ваших картинах есть о чем поговорить”». Значит — опять будет трансляция.
Я сообщил Стецкому свою беседу с Шенгели. Объяснил, что надо Шенгели изъять из Гостехиздата и дать ему работу в литературном ГИЗе. «Куда бы лучше? В „Академию”?»32 — спросил он. «Направьте в ГИХЛ», — посоветовал я. «Спасибо, — говорит. — Подумаю». Любопытно: сделает что-нибудь для него?33
Сегодня в «Вечерке» новый выпад: оказывается, «Новый мир» тем плох, что не переделывает попутчиков в пролетарских писателей. Перечисляя ряд прекрасных вещей, напечатанных в st1:metricconverter productid="1930 г" w:st="on" 1930 г /st1:metricconverter . («Соть», «Гидроцентраль», «Петр I»), автор — некий Агапов или Арапов (неразборчиво «г») — заключает: «„Новый мир” должен перестать быть заповедником попутничества, а должен перестраивать попутчиков».
Прежде «Новый мир» был плох потому, что печатал «уклончивые» вещи. Теперь, когда он, бесспорно, лучший журнал в Союзе, он плох тем, что, будучи лучшим, не является фабрикой для переработки попутчиков. Вот и угоди этим критикам.
6/IV 31. Десятилетний юбилей журнала «Каторга и ссылка» в Обществе политкаторжан и ссыльнопоселенцев. Прислали приглашение. После доклада на фабрике «Москвошвей» (о технике) я пошел на юбилей. Пришел часам к десяти. Столы — вино, закуски. Люди подвыпили. Речи. За председательским столом — Теодорович (председатель), Шумяцкий, Фроленко, Сажин, Вера Фигнер, Диковская, Шебалин34 и др. Речи вокруг журнала, успехов. Похвалы, комплименты, как полагается. Шумяцкий в своем слове как-то задел Сажина, коснувшись Парижской коммуны. Сажин взял слово и, как всегда горячась, бледнея, выпив несколько глотков вина, в речи своей рассказал, как Лавров писал статьи о свайных постройках, никогда не видав их35, и как он хотел уехать из Парижа, когда начиналась Коммуна. Он обругал затем историков, которые изучают историю по книжкам. Начал он свою речь словами: «Я не историк, не писатель, не оратор...» Речь его <не> была безобидной, чего же ждать от старика 86-ти лет, сохранившего нетронутыми свои старые взгляды. Надо было нейтрализовать его выступление, но его не раздражая. Я знаю Сажина: старик бешеный, когда его заденут — совсем теряет голову. Может наговорить черт знает чего: задерживательные центры слабы, старик вспыльчив. Я взял слово — и в шутливой форме, мягко, иронически сказал речь. Насколько я могу восстановить, — сказал я следующее:
