«Впрочем, как всегда, события не сочетались сами по себе, а нанизывались, как кусочки мяса на шампур, на психологическую ось».
Диалоги Громова и Хабибуллина о посеве редиски, Слейтона и Гордона — о качестве американских дорог, разговоры на лесопилке и потом во время варки пунша, Гарри Резерфорд и борьба с бесом, юный Питер, театр Чехова и Станиславского...
Или, например, совершенно вломившиеся в историю Гэри и Лиза. Гэри, планирующий самоубийство, рассказывает о своих разнообразных психологических страданиях и излечениях от них обстоятельно, четко, совершенно без юмора. Лиза, прежде с Гэри незнакомая, комментирует.
«— Ничего не получится, друг, — сказала Лиза очень уверенно. — <…> Просто это ничего не решает. Околеешь и очутишься точно в таком же дерьме и точно такой же ломке. <…> И если попросить человека обустроить свой собственный рай, а назавтра — собственный ад, то самый хитрожопый федеральный агент не найдёт там 10 отличий.
<…>
— Господи, — сказал он [Гэри] негромко и примерно в той же интонации, в какой сержант полиции обращается к лейтенанту, — поясни мне Свои планы. Мне показалось, что это Ты обращаешься ко мне через голосовой аппарат дешёвой шлюхи, к тому же бракованный.
Все торжественно помолчали, потом Лиза порылась в холодильнике, нашла там йогурт, морщась, выпила его и откашлялась.
— Не знаю, могу ли я ответить за такое авторитетное лицо… — начала она».
Отхохотавшись, я стала отсылать некоторых из моих русскоговорящих пациентов с неврозом к этому тексту.
В отличие от «Великой страны», «Мэгги» развивается по событийной прямой, почти без заездов в чужие истории. Язык тоже более сухой, более прямолинейный, главные герои те же, но история уже о другом. Автор уходит из области поиска анекдотических способов познания великой страны (стран) и менталитета народонаселения в область поисков себя и своей души; то, что в первой части казалось великолепным остроумным построением эстетико-лингвистического плана, переходит в область познания двойственности добра и зла.
Мэгги — умная, чистая, красивая. Женщина, на которую оглядываются, не про неё ли:
О небо, вот так красота!
Я в жизни не видал подобной.
Как неиспорченно-чиста
И как насмешливо-беззлобна!
<…>
И как ответила впопад!
Нет, это прелесть, это клад[7].
