Для общего блага надо бы эту вину и связанные с ней обстоятельства — совсем уж по-человечески невыносимые — забыть, а чтобы жить дальше, как-то приукрасить, залакировать. Чем, собственно, и занималась послевоенная литература советского времени. Вот — черное, а вот — белое. Вот жертвы — вот избавители. Вот наши — вот чужие. Страшное горе, чужие зверства, преодолеваемые всеобщим усилием… А чтобы оно было черное, но еще и немножечко белое, или чтобы избавитель был немножечко жертва, или чтобы герой, но немножечко еще и злодей, причем не один, а чтобы все персонажи были такими, — это, пожалуй, только в жизни так бывает, да еще вот у Хемлин.
Шаламов писал об отрицательном опыте лагеря — Хемлин пишет об отрицательном опыте войны. С незапятнанной душой и твердым умом из нечеловеческой ситуации вышел, кажется, лишь один партизанский герой Гиля Мельник, а его несгибаемый командир от непонимания и недоумения перед делом врачей и борьбой с космополитами свихнулся и снова ушел в леса. Связи с жизнью здесь настолько некрепки, что герои Хемлин очень легко умирают, убивают и сходят с ума, — единственным процветающим человеком, сумевшим «по-людски» выстроить себе жизнь, оказывается абсолютная социопатка красавица Майя Клоцвог, героиня одноименного романа, которая таких вещей, как боль и вина, вообще не признает и не понимает, но умело использует чужие и боль, и вину.
И когда главный герой «Дознавателя» Цупкой Михаил Иванович, фронтовик, кавалер боевых орденов, бывший разведчик, а ныне дознаватель (не следователь, следователь — птица более важная), по собственной инициативе расследуя несколько невнятные обстоятельства уже закрытого убийства красивой и молодой, однако успевшей повоевать в том самом «еврейском партизанском отряде» Лилии Воробейчик, начинает тянуть за эти нитки вины и ответственности, то оказывается, что ниток этих слишком много и они спутаны так, что и не расплести.
