соберемся кричать из больших ареалов широтных
лучше прежде родиться чем в ящике марш на покой
как бы всем оказалась планета счастливых животных
лишь бы существовать если можно пожить на такой
век нам необитаемо в каждой похожей россии
очутиться нигде от зловещих попыток луны
но не в этой где тернии пышно а небо вполсилы
там нас не было не было нас это были не мы
* *
*
когда в густом саду когда в тенистом
я вызывал тебя условным свистом
сойти к реке где нам луна светла
когда к утру мы первых птиц кормили
я ни на миг не сомневался в мире
что он таков как есть что он всегда
как мы играли там в эдеме дети
нам верилось существовать на свете
он состоял из лета и весны
какие липы нам цвели ночами
и каждый знал что завтра нет печали
наступит день где мы опять верны
теперь река за плесом половины
уходит в рукава и горловины
слепые липы угнаны в пургу
мир выстоял но уцелел не очень
дороже прежнего но так непрочен
он весь река а мы на берегу
там на холме все светит в сад веранда
я посвищу тебе моя миранда
до первых зорь пройдем в последний раз
где тени прежних птиц над нами грустно
и на глазах прокладывает русло
прекрасный новый мир уже без нас
* *
*
автопортрет в пейзаже роща с лугом
где даже водки славно если с другом
река весло журчанье за бортом
пространство зрением но время слухом
всегда наступит музыка потом
волна в орнаменте слепящих пятен
на ощупь след в зеленую толпу
несильный звук но и во сне понятен
от длинных лет примотанных к колку
почти ожог сквозь память эти пятна
пленительны улитки и ужи
как жаль что ты умрешь но вероятна
весна раз мы живые ей нужны
так подлинна и любит без подлога
на скате к сердцу прежнему полога
в разрыв зари рубиновый атлас
и если времени нужна подмога
пускай исходит музыка от нас
здесь зрению она стократ острее
покуда спишь но наяву струна
или спираль где мы круги на срезе
земного позвоночного ствола
<p><strong>Пилюли счастья</strong></p>
Окончание. Начало см. “Новый мир”, № 2, 3 с. г.
21
Так и не посетив отделения Красного Креста наяву, я проникла в него во сне и начала умолять трех служительниц милосердия и общепланетарного гуманизма заняться Любиными розысками — трех окончательно выживших из ума, равнодушных ко всему, кроме собственных шляпок и недомоганий, замшелых старушек. Три божьих одуванчика как будто даже обрадовались моему появлению и принялись уверять, что факт исчезновения Любы не типичен, не доказан и вообще не исключено, что тут имеет место забавная проделка — чья-то милая шутка.
