Одиссей возвращался в Итаку. Он отбивал у женихов Пенелопу. Героем он возвращался к себе, в свой же покинутый дом. Идка рада была, что все кончилось хорошо.
— А Итака — это остров, да?
— Остров.
— Как наш?
— Нет, больше.
— А Пенелопа царица же была, так почему она не могла женихов сама разогнать всех и одна править?
Женщина, хотел было сказать папа, но не сказал, подумав о жене, и снова злость нахлынула на него. Нет, надо ехать домой, нечего ее тут ждать, смысла нет ждать. Завтра же уедем.
— Давай смочу, нагрелось уже, — сказал папа, трогая полотенце.
— Нет, теперь давай песню.
— Потом. Не хочу я сейчас петь.
— Ты всегда говоришь — потом. Теперь пой, ну!
Папа вздохнул, но деваться было некуда. Петь он любил, но все говорили ему, что у него нет слуха. Поэтому пел он только дочке колыбельные, которые вовсе были не колыбельные, а одни и те же, его любимые песни, и вот эта, про буденновцев, полюбилась Идке больше всех. Папа запел, резко вдыхая в конце каждой строки, отчего они как бы вдруг подпрыгивали и зависали:
Там вдали за рекой
загорались огни,
в небе ясном заря
догорала,
сотня юных бойцов
из буденновских войск
на разведку в поля
поскакала…
Идка знала всю песню наизусть, знала мелодию, то ускоряющуюся, то замедляющуюся, в зависимости от того, что происходило в песне, и от этого еще больше ее любила. Она представляла себе все очень ясно, в картинках, и безымянные герои были для нее как родные.
Хотя не все она понимала. Там было:
Вдруг вдали у реки
засверкали штыки —
это белогвардейские цепи…
Идка не могла представить, как могут быть одновременно и цепи, и штыки, поэтому видела некий частокол из острых ножей, ощерившихся и злобно, бело сверкающих в темноте. За штыками она не представляла людей. Люди были на лошадях, а за штыкамибелое(папа пел раздельнобело гвардейские). Идка не знала еще истории и не разбиралась в ее символике, у нее была своя символика, в которой красное означало все живое, вообще жизнь, а белое — смерть. Поэтому для нее в этой песне юные, красные, прекрасные мужчины ехали воевать сбелым,со смертью. И, естественно, погибали.
Но боец молодой
вдруг поник головой,
комсомольское сердце пробито.
