Когда я очнулся, склонившаяся надо мной женщина в белом спросила:
— А вы знаете, что с вами случилось? — и, не услышав ответа, ответила сама: — Обыкновенный для московского интеллигента инфаркт, только очень обширный, я бы сказала, даже громадный...
От меня тянулись какие-то провода к компьютеру, экрана которого я не видел — увидел только тогда, когда начал приподниматься с постели и мог повернуть голову вверх и направо. По экрану непрерывно бежали пилообразные зубчатые линии — это билось мое разорванное инфарктом сердце.
Реанимационное отделение академической больницы. Вокруг белый кафель, тишина — только еле слышное жужжание приборов.
Реанимация в переводе на русский язык означает “оживление”. Осознав, что сказала мне женщина, — как я позднее узнал, это была заведующая отделением, — я понял, что снова, ужевторой раз в своей жизни,вернулся с того света. Почему второй — скажу после.
Странно, но чувствовал я себя великолепно. Ничто не болело, казалось, захочу — и встану с кровати как ни в чем не бывало. Но главное, у меня — почти по классику — была в мыслях ясность необыкновенная! Такого я не ощущал, пожалуй, с далекой студенческой поры, когда пару раз “в ночь перед экзаменом” пользовался чудодейственным лекарством — помню, оно называлось первитином (в первые послевоенные годы он пользовался успехом у студентов, но потом, видимо из-за его наркотического действия, был изъят из обращения). Я думал с необыкновенной быстротой — перебирал в памяти какие-то события, вспоминал книги, некогда читанные, а давнишние поездки картинно воспроизводились перед мысленным взором.
Делать мне было совершенно нечего. Чтобы занять себя, я стал приводить воспоминания в какую-то систему. Говорят, что перед смертью в мозгу человека проносится вся его жизнь. Не знаю, да и проверить это невозможно. (Мой друг Вася Селюнин, испытавший однажды клиническую смерть, говорил мне: “Ничего интересного я там не увидел!”) Здесь было нечто иное. Я сам, сознательно направлял свои мысли. Но едва я вспоминал какое-то событие, оно наполнялось деталями, которые, казалось мне, я давно и навсегда забыл. Наверное, по журналистской привычке стал сводить впечатления и мысли в какие-то куски, придумывал им заголовки, иногда, как мне казалось, довольно выразительные, — и все это с невероятной быстротой. Когда спустя некоторое время я поделился впечатлениями обо всем этом с младшим сыном Митей, он предположил:
— Это тебя, наверное, накачали наркотиками для обезболивания.
Все может быть...
