В Хиве началось знакомство со студентами из Ленинграда и других городов России. Несмотря на незнание русского, Бибиш охотно сопровождала их по достопримечательностям, возила за свой счет на троллейбусах, и это доставляло ей радость.
Через какое-то время решено было ехать в Ленинград учиться — так начались скитания героини из одного города в другой, из одной квартиры в другую. Она работала то няней в детском саду, то дворничихой — и каждый раз какие-нибудь казусы в связи с ее неполным пониманием русского языка, обстановки, людских нравов... Попытки танцевать не прекращались: Бибиш поехала в Самарканд плясать на свадьбах, но почти всю немалую заработанную ею сумму забрала хозяйка артели танцовщиц. Зато в Туркмении, куда Бибиш поехала к подруге, она встретила будущего мужа, который закрыл глаза на ее прошлое. Однако страдания ее только начинаются.
Динамика сюжета и простой слог сближают историю Бибиш с европейскими народными книгами вроде “Фортунаты”, обилие злоключений героини наслаивается и нагнетается, и читатель, вовлеченный в этот нескончаемый плеоназм, находится в постоянном напряженном ожидании разрешения. Однако жизнь есть жизнь, в ней нет ни продуманных нарастаний, ни спадов, allegro и largo чередуются произвольно и бессистемно, к тому же жизнь, как в той песне, — лишь “миг между прошлым и будущим”. Все, что в будущем, — еще за завесой, все, что в прошлом, деформируется памятью.
Повествование о жизненном пути Бибиш — тоже деформировано. Порой ее рассказ напоминает темную арену цирка, на которой прожектором выхвачены не артисты, а кусок бортика, фалда чьего-то пиджака, сухие опилки. Вперед выдвигается, казалось бы, самое незначительное; это похоже на то, как всходящий на эшафот (из рассказа князя Мышкина) отвлекается созерцанием ржавой пуговицы палача и бородавки на лбу у стоящего в толпе человека. Бибиш тоже как будто путает крупный и общий план, что, впрочем, свойственно нашей памяти. Она может долго цитировать обыденный диалог, лишь мельком затрагивая какие-то важные факты. Разграничение случайного и неслучайного здесь нарушено, что почему-то придает книге дополнительную прелесть.
