Когда пишешь про женщин, про их привычки и страхи, слова и поступки, заранее знаешь, что не напишешь всей правды. Вся правда должна остаться вне стихов, она не помещается в буквах, ломает строчки и выстужает знаки препинания. В отношениях с женщинами есть одна странная вещь, которая не поддается пересказу, нечто наподобие нежности, хотя и не совсем — нежность все же более на слуху, больше заметна в нашей жизни. Есть что-то за нежностью, и именно эта штука, эта механика взаимоуничтожения и взаимозависимости выветривается из стихов, теряется в складках одежды, закатывается под кровать, оседает на дне стакана. Система намеков и прозрений, что-то связанное с верой — именно эту сторону отношений и не описывают поэты, сознательно или подсознательно они молчат об этих вещах, чувствуя, что лучше держать их при себе, лучше не трогать то, что все равно проходит. Поэты, в общем, народ суеверный, иногда свои суеверия они и принимают за законы стихосложения, за принципы рифмовки, поэтому и пишут о женщинах так, чтобы не сказать главного. Пишут о женских волосах и украшениях, об одежде и снах, о сердцах, воспоминаниях и переживаниях, о смехе и предостережениях, о беременности, странствиях и возвращении, о своих сомнениях и убеждениях, о своем наслаждении и недоверии, о своем непонимании и восхищении, о своем плаче и молчании, своей мужественности, преданности, несгибаемости и неудержимости, одним словом, когда они пишут о женщинах, то пишут преимущественно о себе. А некоторые вещи они хотят оставить себе, не могут да и не хотят лишиться их, произнести и потерять. Вот и пытаются заполнить все эти пустоты буквами и восклицательными знаками. И мы принимаем эту увлекательную игру, листаем страницы, находя только нам понятные намеки и метки, только нам видные ловушки и тайные знаки. Изучаем их, расшифровывая и запоминая, словно читаем учебник родной речи для младших классов.
— А что на самом деле может ей сниться? — допытывал он меня.
