То обстоятельство, что его взяли в феврале 1945-го за антисталинские высказывания в письмах к Виткевичу и приобщили к делу “Резолюцию № 1”, наивный и романтический документ, который, однако, легко давал возможность обвинить авторов в попытке создания антисоветской организации, — это, по мнению Сараскиной, трагическая “указка судьбы”. Но сам ГУЛАГ “должен был достаться Солженицыну — как предназначение”.
Рассуждение это совершенно логично. Трудно сказать, насколько оно истинно. Но использование сослагательного наклонения позволяет наметить еще несколько точек бифуркации в его биографии.
Я не буду говорить здесь о болезни, хотя, знакомясь с диагнозом Солженицына и думая об обстоятельствах, при которых ему вырезали раковую опухоль в лагере, а спустя несколько лет бесправному ссыльному лечили метастазы в Ташкенте, его исцеление и в самом деле нельзя признать иначе как чудом. Но тут все ясно: смерть биографию прерывает, и замыслы остаются нереализованными. А вот если бы писатель-подпольщик, как аттестует себя сам Солженицын, из подполья так и не вышел? Не решился бы нарушить законов конспирации (ведь как колебался, отдавая Льву Копелеву рукопись для передачи в “Новый мир”, ведь как корил себя: “Как мог я, ничем не понуждаемый, сам на себя отдать донос?..” (“Бодался теленок с дубом”). И вырыл бы свои тщательно скрываемые рукописи где-нибудь в начале перестройки… И публиковался бы “День зэка”, “Круг” и даже “Архипелаг” среди внезапно разрешенных романов Платонова, Замятина, Домбровского, Гроссмана и Ямпольского, — каков бы
от них был резонанс?
