Да, весьма часто у меня возникало ощущение: автор просто не понимает, что творит. Он не понимает, что некогда написанный текст может в дальнейшем оказаться уликой, обузой, самопредательством. Не понимает, отказывается от понимания — и отказ (тоже действие) спасает его.
Ибо мера нашей открытости есть мера нашей защищенности.
Р., другая знакомая, составляла сборник стихов. Она отобрала самые слабенькие, самые рыхлые и дряблые стишки, состыковала их кое-как и принесла мне. Я не поняла, как это получилось. У тебя ведь есть стихи разные — литые, упругие, звонкие. В чем дело?
Оказалось, те стихи — они… Это невозможно. Очень личное. Очень интимное. Нельзя публиковать.
Мне не удалось ее тогда убедить, что вся поэзия — и есть очень личное.
Если ты боишься своего страха, не смей касаться клавиатуры.
Устала: измочалена. Обессилена. Мы обе.
Столько размышлений, больше смахивающих на терзания, мне довелось сейчас перепробовать, перечувствовать, я почти выбилась из сил.
Но действие своеобразного борения с самой собой, как ни удивительно, благотворно. Целительно — для меня. В каком-то смысле.
Всегда ведь полезно встретить кого-то другого, особенно отчетливого другого, а не бледную тень плоской фигурки, вырезанной из мокрого картона, которая сама время от времени сомневается в своем существовании.
По мере того как сокращается текст, он словно пересыпается в данные мои записки, и по пути из колбы в колбу разменный песок букв ложится в других сочетаниях, те песчинки, что лежали рядом, разлетаются в разные стороны, а те, что никогда не дотрагивались друг до друга, сидят теперь вплотную.
Со временем все окружающие меня тексты сократятся до полного отсутствия знаков, а все мои заметки расползутся в подобие безбрежного воздушного пространства.
Для меня весь текст Адрианы Самаркандовой стал не более чем поводом. Не более — но и не менее. Поводом поразмышлять о собственной жизни, о собственном опыте, перечувствовать некоторые схлынувшие ситуации, побродить по зимнему берегу памяти, переворачивая носком сапога разрозненные предметы, которые выкинуло отштормившее море… Все эти странные вещи, которые когда-то казались важными, а сейчас словно утратили смыслы. Я забыла, где и когда видела их в первый раз.
Татьяна Москвина. Смерть — это все мужчины. СПб., “Амфора”, 2004, 300 стр.
