Пока мы ходили по коридорам зоны и заглядывали в камеры в сопровождении двух охранников с автоматами под окрики: “Руки за голову! Лицом к стене!”, пока осматривали классы, где у малолеток проходят школьные годы, заключенных уже собрали в актовый зал, и, когда мы туда вошли, он был набит битком. Повсюду — вдоль стен, возле рядов, между проходами — стояли автоматчики и взирали на этих таких маленьких, плюгавеньких, страшненьких детей. У многих была уже на лицах какая-то страшная печать — вырождения ли, проклятия... И все они, низкорослые, низколобые, с близко сдвинутыми к переносице глазками, испускали жуть.
— Ну вот, — сказал тот, с золотыми зубами. — А теперь мы послушаем, что скажет нам Небесный Отец.
И он сделал жест рукой в сторону моего мужа.
Он встал перед ними в своей широкой греческой рясе и взялся рукой за наперстный крест.
— Вы знаете уже о Христе? Вы знаете, что Он — Бог, пришел на землю, чтобы всех спасти, всех ввести в Царствие Небесное. А вот скажите, кто первый вошел в рай?
Они загудели.
— Начальник лагеря! — крикнул один.
— Вертухай! — крикнул второй.
— Кум вошел, ясное дело, кум! — крикнул третий.
— Николай Угодник, — потянул четвертый, по-видимому, “продвинутый”.
— А вот и нет, — сказал отец Владимир. — Не вертухай, не кум и тем более не начальник лагеря. И даже не Святитель Николай. Первым в рай вошел… разбойник, получивший “вышку”.
Зал ахнул и загудел.
— Пургу гонишь, да не может быть, начальник! — раздалось с мест.
— Разбойник! — повторил он. — Этот разбойник признал в Христе Бога, поверил и обратился к Нему. И Христос — только поэтому — сказал ему: “Сегодня же со Мною будешь в раю!”
Тут началось такое смятение, что конвоирам пришлось срочно усмирять зал. Но откровение, которое принес им священник, было так кардинально, что разом меняло и весь мир, и все, что в нем.
— Вот у вас, на зоне, какие тут есть самые страшные статьи, по которым вы сидите?
Они стали наперебой выкрикивать:
— 105, пункт Д… 131 — прим, пункт Б, 132, пункт В… 162… 214…
— А я вам расскажу, какие у нас, в христианстве, есть статьи, за какие смертные грехи их дают…
Малолетки замерли, вслушиваясь в Божественный закон.
— Ну, как там? — спросил владыка, когда мы вышли, потрясенные, на белый свет.
…А ведь как просто, всего-то лишь: “Помяни мя, Господи!” — где бы то ни было, где угодно, всегда, везде... Поминовение Божье — уже бытие.
Как сказал бы мой агностик-друг Петя, трансцензус!
