Но даже если бы Россия и нуждалась в ускоренной модернизации, дико и, если угодно, “антимодернизационно” было платить за нее ту цену — в человеческих жизнях, в сломанных судьбах, — какая была заплачена. И тем более странно оправдывать такое поведение сегодня. А вот автор одного из последних учебных пособий А. Филиппов воспринимает его “спокойно”.
По его мнению, модернизация затребовала централизацию власти, ей же неизбежно сопутствовали “деформации”. “Это суждение, — пишет он, — в равной мере можно отнести к правлению Ивана Грозного, Петра Великого и Иосифа Сталина”5. Если трех этих государственных деятелей объединять по признаку модернизационных усилий, то тут только Петр I оказывается вполне на месте.
Вот Иван Грозный — тот со Сталиным сопоставим (хотя в историко-психологическом плане это очень разные люди). Большой вопрос, можно ли считать его модернизатором, но его изощренные злодейства и вправду делают его предшественником Сталина. Что ж, российские историки, начиная, по крайней мере, с Н. М. Карамзина, по достоинству его и оценили. Кто, как не Карамзин старался украсить русскую историю, накидывая на русские плечи, по выражению В. В. Розанова, величавую римскую тогу! Но его оценка Грозного категорична: это был “мучитель, коему равного едва ли найдем в самых Тацитовых летописях”, “тиран”, “губительный Ангел Тьмы”, “исполин бесчеловечия”6. В этой оценке Карамзин был тверд, несмотря на недовольство, которое она вызвала у части придворных кругов7.
Замечу еще, что сравнивать Сталина с Иваном Грозным и Петром Великим можно только mutatis mutandis — учитывая психологические перемены, коими отмечены последние столетия европейской истории. Жестокости, которые были мыслимы в ХVI веке и даже в первой четверти ХVIII (в Испании, кажется, еще и значительно позже), когда в Европе догорали последние аутодафе, стали “немыслимыми” к началу века ХХ: европейское человечество к тому времени прошло через глубокую “революцию чувствительности”. Эта благая отвычка от того, что стало считаться бесчеловечным, была нарушена уже в годы Первой мировой, еще больше — в годы революции и Гражданской войны, но особенно — в сталинских застенках.
