Перед нами, повторяю, набор общих мест, которые возвел в перл создания не кто иной, как Гоголь: вряд ли найдется хоть одна характерная черта, к которой не удастся подобрать иллюстрацию из «Диканьки» и «Миргорода». Сквозь этнографию проглянула мифология, разрозненные черты сложились в единую, хотя и мозаичную картину. Для современников было очевидно, что Гоголь талантливее любого из тех, кто «обживал» украинскую тему до него; однако преимущество его состояло едва ли не исключительно в той «веселости», которая так неразлучна с образом малоросса. Вспомним известные слова Пушкина из рецензии на второе издание «Вечеров…»: «Все обрадовались этому живому описанию племени поющего и пляшущего, этим свежим картинам малороссийской природы, этой веселости, простодушной и вместе лукавой. Как изумились мы русской книге, которая заставляла нас смеяться, мы, не смеявшиеся со времен Фонвизина!» Иначе говоря, смешить-то нас смешили, но не смешно; да и пугали не очень страшно.
Юрий Лотман обратил внимание на первоисточник пушкинской характеристики малороссийского племени – слова Екатерины II: «Народ, поющий и пляшущий, зла не мыслит»[5]. И дело не только в «общем идиллическом тоне (1)Вечеров(2)». Украина в гоголевской версии (да и во всех дошевченковских) – прежде всегобезопасна: зла она не мыслит, да и мыслить не может. Оно осталось в давних временах, а если и протягивается в будущее, то достигает лишь не столь далекого, но все равно прошлого. Мыслим ли в современной Рудому Паньку Диканьке колдун из «Страшной мести»... да хотя бы черт из «Ночи перед Рождеством»? Никогда: черт давно уже стал тойк22222а́кой, котораянамалёванаВакулой на стене церкви. Конечно, красная свитка и русалка-утопленница появляются в гоголевском «теперь» – но ведь не случайно, что они окружены романтической двусмысленностью: а может, не было их вовсе. (Да, в Карпатах все еще сидит на коне своем страшный всадник и нечистая сила обморачивает, как прежде, – но явственно это для тех, кто уже читал книги Мережковского и Андрея Белого.)
