Но главное в другом: за какие-нибудь пятнадцать-двадцать лет украинское дворянство – получив, повторяю, все – перестало интересоваться чем бы то ни было; несложно проследить это по прошениям дворянских съездов.
«– Как! Дворянина? – закричал с чувством достоинства и негодования Иван Иванович...»
Примечательно, что именно это – условно говоря, «миргородское» – дворянство, вполне ничтожное в политическом смысле, в гордыне своей охотно приняло версию о близости Украины к Древней Руси: а что ему еще оставалось? «...Нет, никто мне не говори, где именно Россия; спорю и утверждаю, что она у нас, в Малороссии, – восклицает пан Халявский, герой романа Григория Квитки-Основьяненко (1839). – Доказательство: когда россияне еще были славянами (это я, не помню, где-то читал), то имели отличные меды и только их и пили. Когда какому народу хотелось попить меду, то они ехали к славянам. В великой России таких медов, как у нас, в Малороссии, варить не умеют: следовательно, мы настоящие славяне, переименованные потом в россиян...»
Мифическое прошлое – при полном отсутствии будущего.
В самом деле, а что оставалось? Ностальгические воспоминания? Любовно-ироническое изображениебыта, который уже становилсябылым(как в «Энеиде» Котляревского)? При том, что «История Русов» оказала огромное влияние на украинский романтизм и национальное движение 1830 – 1860-х годов, до начала 1820-х она не была известна практически никому, а широкое распространение началось примерно с 1828-го. Дмитрий Бантыш-Каменский, выпуская «Историю Малой России» (1822), о ней не подозревал, зато в переиздании 1830 года дал около девяноста ссылок на труд, приписывавшийся тогда Григорию Конисскому. Гоголь, выходец из самой что ни на есть типичной дворянской семьи средней руки, – Гоголь, собиравший в «Книгу всякой всячины» самые разнообразные этнографические подробности, – Гоголь ровным счетом ничего не знал об «Истории Русов» по крайней мере до 1833 года. Прямое влияние заметно только в «Тарасе Бульбе», причем во второй редакции – еще более сильное: к началу 1840-х годов реальная история интересовала Гоголя еще меньше, чем прежде, отсюда и опора на самую известную мифологизацию козацких времен. В повести «Близнецы» Шевченко описывает, как достойный старик, помнящий о козацких предках, читает и перечитывает «Историю Русов»: это вполне может быть зарисовкой с натуры, но уж никак не типичной картиной.
