Но есть очень много людей, которые вполне искренне проникаются пафосом этой картины. Видно, в чем-то она созвучна нынешнему нашему самоощущению. Если вынести за скобки все громкие словеса и убрать наслоения идеологической шелухи, на экране остается, условно говоря, история трех патриархов. У каждого — своя правда. Для Жида в фильме: где лучше, там и Отчизна. Для Ляха Отчизна — Запад, бездушная цивилизация, которую нужно оборонять от «взбунтовавшегося быдла». А для Бульбы, Остапа и иже с ними Отчизна — земля под ногами и «род» — свои, товарищи, отстаивающие на этой земле отеческие законы, веру и правду. Суть этой веры и правды, исторические задачи этого рода — толком никому не ясны. И воюют тут русские не за расширение жизненного пространства, не за православную веру (она тут важна исключительно как «своя»), не за идею, а просто за сохранение своей идентичности. Еще не осознанной, не имеющей рационального наполнения, но уже размытой на уровне патриархальной сплоченности рода, что и вызывает подсознательную тревогу, почти истерику, покрываемую многословным и пафосным восхвалением «русскости».
Что же выходит? Выходит, что за без малого 125 лет с момента написания повести и за четыреста лет со времени описанных в ней событий мы проделали большой путь, благополучно вернувшись в исходную точку. Собственно, казаки
с их нутряной ксенофобией именно за это и воевали, мотыляясь во все стороны и не желая прислониться ни к Востоку, ни к Западу. Но у запорожцев реально существовала свобода выбора, над ними не было государства, что и развило в них своеобразное «лыцарство» — своеволие, упрямство, отвагу и предприимчивость. Исторически они проиграли. Их поглотила Россия, и в России начала XIX века, которая ощущала себя европейской державой, их понятия и подвиги — уже история, эпос, анахронизм.
Казалось, империя способна окультурить, ввести в лоно цивилизации все, что ни есть в рыхлой, мучительно сдвинутой переворотом Петра полуазиатской толще российской жизни. Пушкин в это верил. Гоголь — гений, в текстах которого обрела голос вся эта «зафасадная» жизнь, — показал невольно, как вся она пронизана опасными трещинами. Как ни пытался он замазать их елеем, заговорить пафосными речами, ужас неминуемой катастрофы доконал его, и он умер, сжегши второй том «Мертвых душ». Гоголь оказался пророком. Империя рухнула. На ее месте возведен был искусственный монстр, который тоже, в свою очередь, рухнул.
