Быть поэтом для Бек — значит быть ответственным за слово. Когда-то она себе пророчила: “Я буду честная старуха”. Смысловой центр строки — определение, и не менее важна ее категорическая интонация: буду либо такой, либо никакой другой. Увы, сбылось последнее. Когда мир “некрасивых, прекрасных, открытых лицом”, который Бек считала своим, раскололся, когда оказалось, что его часть не подпадает под определение “честный”, — не выдержало сердце.
Александр Грешный. Челн. “Поволжский редакционно-издательский центр” Союза писателей России, 2004, 88 стр.
Вторая книга поэта и драматурга Александра Макарова (ранее публиковавшегося как Макаров-векъ) вышла почему-то под новым псевдонимом. Макаров обратил на себя внимание в середине 90-х после большой, сопровождавшейся восторженным предисловием главного редактора публикации в еще той, старой “Юности”, куда неведомый миру автор пришел просто с улицы, — случай по любым временам не частый.
Макаров (как и соавторы следующей книги на “полке”) принадлежит к поэтической генерации, которую на сегодняшний момент называют поколением сорокалетних, хотя мне такое подразделение по возрастам не кажется убедительным. Для каждого литературного поколения важно время его формирования, при этом возраст собратьев по перу может быть самый разный (исторические примеры хорошо известны). Особенность поколения перестройки — это естественное ощущение себя восприемником большого отрезка поэтической традиции. Для начинавших тогда непосредственными предшественниками единовременно оказались и всех видов отечественный андеграунд от авангардистов до диссидентов-традиционалистов, и серебряный век, и русское зарубежье, и разнообразные модернистские иностранные течения — все ранее запретное и в обычном быту почти ненаходимое. Отсюда был один шаг до восприятия и всей остальной традиции как “живой целостности” и “движущейся панорамы”, из которой каждый выбирал себе то, что ему больше по вкусу. Это уже потом, через несколько лет, все расставится по полочкам истории литературы и новым поколениям выпадет честь стать достойной сменой концептуализма и постмодернизма.
Среди наследуемых Макаровым “сокровищ” заметнее всего Державин (“Ода моей Фелице”) с его зримой вещностью, французские “прбоклятые”, особенно Бодлер с его эстетизацией безобразного (“Мне детство подарило счастье дымных свалок”), а в XX веке, конечно, Заболоцкий (“Самовар”), да не обошлось и без влияния старших братьев — “куртуазных маньеристов”, и не только.
