— Да про белую.
— Расскажи.
Няня укладывается на свой диванчик и в тишине, под тиканье ходиков начинает рассказывать:
— Значить, князь один жанилси, да так, что жану ямбу Бог послал лучче некуды.
— Красивую? — спрашиваю, вздыхая.
— Красавицу! И вумная, и обходительная, и смастоятельная.
Но правду говорять: век обнямшись не просидишь. Приспичило ямбу, князю-то, ехать…
— Куда? В Москву?
— А я почем знаю? Может быть, и у Москву… Однем словом — ехать. Увобче.
Ну, жана у слезы, дескать, на кого ты мине бросаишь; на кого ты мине покидаишь? Как я без тебе жить буду?
— А ты говорила, что она самостоятельная?
— Правильно. Да она ж яво любить…
Вот он ее стал уговаривать: погоди, мол, я скоро назад обратаюсь. Потерьпи маленько. Да из терему не выходи, к чужим людям не прилипляйси, худых речей не слушай — что оне там тебе наговорять.
Жана обешшалась.
Ну вот. Он и уехал, куды ямбу надоть, а та у себе притулилась, смирно сидить, не выглядываить.
— Где сидит? В светлице?
— У светлице али у горнице — усё рамно.
Глядь, женьшина идеть.
— Хорошая?
— Один вид, что хорошая, а на смом деле обманьшица…
“Что, — говорить, — ты, жана, скучаишь? Ай Божий свет не мил? Как ни что, а усё погуляла б — другое дело былбо б… Устрбела бы кого, развеселилась…”
А та и думаить: “И то правда. Похожу-ка по саду — невелик грех”.
А у саду ключ бьеть.
— Какой ключ?
— Ну, навроди родника. С-под земли вода тикёть у возеро.
Ей женьшина-то ета и говорить: “День нонча жа-аркай, ишь как печёть! А водица у ключе холодна, студена… Давай купаться?”
“Нет, не хочу!” — жана-то. А сама думаить: “Ить искупаться большой бяды не будить”.
Скинула сарахван на пясок и у воду — прых!
А обманьшица спапашилась да и шлеп ее по спине: “Плыви, плыви белой вуточкой; гони, гони студену волну!”
Та и обратись у вуточку и поплыви…
В комнате темно. Филипповну я не вижу, только слышу ее голос, и встает перед глазами прохладный ключ, озерцо, а по нему, перебирая лапками, быстро-быстро плывет несчастная белая уточка.
Живых уточек я еще не видел, но однажды на Усачевском рынке мне купили игрушечную — желтую, как свечка. Дома я пустил ее в ванну. Она не тонула. Я подплескивал сзади ладошкой, волна подталкивала уточку, и она потихоньку плыла, но таяла, таяла…
— …а он и не распознал, — слышу я нянин голос и понимаю, что отвлекся, потерял нить сказки.
— Кто не распознал?
— Князь. Еттой ведьмы-обманьшицы не раскусил.
— А он вернулся?
