Однако Кёстлер понимает, что отмена смертной казни на основании отказа признать человека существом тотально ответственным — для любой системы права — может оказаться настоящим троянским конем… (Кстати, на два десятилетия позже Мишель Фуко, размышляя об отмене смертной казни, говорит о том же: если продумывать эту логику отказа до конца, то под вопросом окажется само право наказывать.) Но Кёстлер находит мягкий выход из этой ситуации: закон, стоящий на страже правовой утопии, должен всякий раз быть человечно скорректирован теми, кто принимает конкретное решение. Унификация — смерти подобна…
Когда Альбер Камю писал свое знаменитое эссе «Размышления о гильотине», он уже прочитал книгу Кёстлера. Кроме этого к тому времени он прошел нелегкий путь обретения личной позиции — против смертной казни. Он понял, что смертная казнь — то, что вынести человеку невозможно. И «виной» тому — человеческое воображение. Камю не раз говорил, что способен слишком хорошо представить себе муки приговоренного… А если этого воображения кому-то недостает — он был готов «посодействовать».
Камю щедро приводит описания, связанные с казнью, — еще более беспощадные и подробные, чем Кёстлер. Ему кажется, что сначала, до всякого «разговора», надо пробудить в читателе естественное чувство отвращения к убийству себе подобного… Вот, например, он цитирует наблюдение медиков за телами казненных гильотиной:
«…подобные зрелища тягостны и отвратительны. Кровь пульсирующими толчками изливается из перерезанных сонных артерий, а потом свертывается. Мышцы судорожно сокращаются, и эти перебои вызывают своеобразные проявления: кишечник урчит, сердце производит последние хаотичные, отчаянные сокращения. Иногда рот кривится в ужасной гримасе. Действительно, глаза у отрубленной головы неподвижны, слепы и безмятежны, зрачки их расширены; к счастью, они не смотрят, и если не наступает трупное помутнение, они не движутся; они прозрачны, как у живого, но неподвижны, как у мертвого. Эти явления могут продолжаться минутами, а у физически крепких субъектов — даже часами: смерть не наступает мгновенно <…> Таким образом, каждое отдельное проявление жизни продолжается и после обезглавливания. <…> остается лишь одно впечатление: эксперимент этот ужасен, это убийственная вивисекция с последующим преждевременным захоронением»14 .
Безжалостные детали, все рассматривается с близкой, «животной» дистанции… Разве сама эта картина не противоестественна человеку?
