Иль сабли на кремнях острят,
Готовясь на убийства новы…
Некоторые этнографические неточности, правда иного рода, есть и у Пушкина. Действие его второй, неоконченной кавказской поэмы “Тазит” (название условное) происходит в Кабарде — “вблизи развалин Татартуба”, и персонажи поэмы соответственно “адехи”, то есть адыги (адыге — самоназвание кабардинцев, черкесов и адыгейцев). Потом автор об этом как будто забыл, и из дальнейшего текста следует, что его герои уже чеченцы. Поэма посвящена, собственно, проблеме кровомщения. Старший сын старика Гасуба “рукой завистника убит”. Младший сын Тазит неожиданно проявляет себя как отступник горских обычаев: встретив во время дальней отлучки убийцу брата, он из каких-то неожиданных соображений человечности (“Убийца был / Один, изранен, безоружен…”) пощадил кровника. Обвиняя сына в неисполнении “долга крови”, старик “грозно возопил”:
Поди ты прочь — ты мне не сын,
Ты не чеченец — ты старуха…
Сохранились черновые планы поэмы, породившие разноречивые предположения о развязке сюжета. Полагают даже, что, встретив миссионера, Тазит принял христианство, поступил на русскую военную службу и сражался против своих.
Поэму очень высоко (и страстно!) оценил Белинский. “Отец Тазита, — писал он, — чеченец душой и телом, чеченец, которому непонятны, которому ненавистны все нечеченские формы жизни, который признает святою и безусловно истинною только чеченскую мораль и который, следовательно, может в сыне любить только истого чеченца”. И продолжает: “<…> человек [преследуемый Галилей] знанием опередил свое общество и, если б был сожжен, мог бы иметь хоть то утешение перед смертию, что идей-то его не сожгут невежественные палачи… Здесь же человек вышел из своего народа своею натурою без всякого сознания об этом, — самое трагическое положение, в каком только может быть человек!.. Один среди множества, и ближние его — враги ему; стремится он к людям и с ужасом отскакивает от них, как от змеи, на которую наступил нечаянно <…> И винит, и презирает, и проклинает он себя за это, потому что его сознание не в силах оправдать в собственных его глазах его отчуждения от общества <…> И вот она — вечная борьба общего с частным, разума с авторитетом и преданием, человеческого достоинства с общественным варварством! Она возможна и между чеченцами!..”
