Я из дела ушел, из такого хорошего дела!
Ничего не унес — отвалился в чем мать родила, —
Не затем, что приспичило мне, — просто время приспело,
Из-за синей горы понагнало другие дела.
“Синяя гора” явно из чужих стихов пришла. Конечно, это Булат скакал на своем коне — “вдоль красной реки, моя радость, вдоль красной реки, до синей горы, моя радость, до синей горы”... Если эта гора — символ поэзии, к которой мы стремимся и которая нас к себе призывает, — то не грех и повторить. Нужны новые синонимы для заезженных уже вусмерть Парнаса и Пегаса.
С высоты синей горы, с высоты Божьего лика, глядящего на тебя из запыленной иконы, все внутритеатральные драмы и конфликты видятся уже спокойно, без раздражения:
А внизу говорят — от добра ли, от зла ли, не знаю:
“Хорошо, что ушел, — без него стало дело верней!”
Паутину в углу с образов я ногтями сдираю,
Тороплюсь — потому что за домом седлают коней.
Кони эти — известно какие, могут понести “к последнему приюту”. И тогда слова “я из дела ушел” приобретут дополнительное, хотя и нежелательное значение. Но игра со смертью — составная часть профессии, а после того, как черта честно подведена, наше “личное дело” передается в небесную канцелярию, и, как говорится, “ждите ответа”. А пока — поживем.
За границей Высоцкий не бывал со времен своей детской Германии. В последующие годы он, как и большинство советских граждан, старался не думать о том, что может оказаться недоступным. Размечтаешься, разинешь рот на зарубежный каравай — а тебя огорошат тем, что ты — “невыездной”. Такого прилагательного нет в словарях, но в устной речи ответственных товарищей оно имеется. В творчестве же Высоцкого нервная и болезненная тема дальних странствий нашла отражение еще в шестьдесят пятом году, когда он сочинил песню “для выезжающих за границу и возвратившихся оттуда”:
Перед выездом в загранку
Заполняешь кучу бланков —
Это еще не бе-да...
