Свой роман Николев определил как “советскую пастораль”. Идиллический тон некоторых его произведений удивляет на фоне эпохи и судьбы автора. Конечно, тон этот оправдан подчеркнутой кукольностью, игрушечностью поэтического антуража Николева, восходящей к Кузмину(“Мои шуты, сержанты, дуры...”).Но и куклы могли бы выглядеть угрюмее, учитывая место, время и обстоятельства их создания. Достаточно сказать, что первое из процитированных стихотворений датируется 1933 — 1936 годами (томская ссылка), а второе — 1942-й (оккупированный Новгород или плен в — отмеченный Моревым каламбур судьбы! — Нойштадте,Новгороде, под Гамбургом). Стихи 1946 — 1956-х (годы, проведенные в сталинском лагере) так же идилличны и (используя образ самого Николева) благостно-беспредметны:
Я не знаю, что с луною, —
ей ли, старой, быть иною?
Что это вдали маячит,
обращенное спиною?
Не спиною, а спиной,
это ничего не значит,
просто призрак неземной.
И еще о луне:
Вечер нисходит
прозрачен и юн,
отзвуки вроде
неизведанных струн.
Лениво всплывает
луна, бледна,
все, что не бывает,
сулит она...
Между тем с поэтом произошли события, которые достойны того, чтобы быть описанными. Слово Мореву: “25 сентября Егунов (живший полтора года после освобождения в Германии. —В. Ш.) нелегально перешел в американскую зону оккупации...По ту сторонуон смог получить от судьбы четыре свободных дня — 29-го в Касселе американцы задерживают его и после недельных разбирательств... выдают советскому командованию”{{Раньше считалось, что Егунов, наоборот, оказался после освобождения в американской зоне и по своей воле перешел в советскую. Эта версия использовалась им при хлопотах о реабилитации, и она повторялась во многих публикациях, вплоть до недавно вышедшего переиздания знаменитой монографии Егунова “Гомер в русских переводах XVIII — XIX веков”. В настоящее время ее можно считать документально опровергнутой.}}.
Но поэт Андрей Николев видел свою функцию не в том, чтобы свидетельствовать о подлостях и ужасах эпохи и даже — о душе человека под властью этих ужасов. Если он и задумывался над сутью своей работы, то скорее всего она заключалась для него в том, чтобы пронести сквозь эти годы (цитируя упомянутого в нашей рецензии поэта)“память о рае”.Или — теперь уж словами самого Николева:
“Эридбисе, Эридбисе!”
Я фальшивлю, не сердися:
слух остался в преисподней,
мне не по себе сегодня —
всюду в каше люди, груди,
залпы тысячи орудий.
Неужель это не будет,
чтобы мир, не вовсе дикий,
вспоминал об Евридике?
Валерий ШУБИНСКИЙ.
С.-Петербург.
