Странно, но она испытывала не ужас и не брезгливость. Да, ей было неприятно, что обезьяна обратила на нее внимание, подошла и теперь тянется к ней губами. Но это было не омерзение, не гадливое чувство, в котором пронзительный страх мешается с гневом, а обычное, нормальное неудовольствие субъекта, которому досаждают ненужным ему сейчас вниманием.
— Отстань, — фыркнула она, отворачиваясь. — Голова болит.
Обезьяна заурчала настойчивей и схватила ее за руки.
— Ну что же это такое! — слабо вскрикнула Ева.
Но у нее не было сил сопротивляться, и поэтому через несколько секунд вялой борьбы она подчинилась. Ласково ворча, обезьяна неторопливо овладела ею раз и другой, а потом села рядом и стала искать у нее в голове, подтверждая свое расположение добродушным уханьем.
Это продлилось недолго. Послышались невнятные голоса... какое-то громыхание... Обезьяна вскочила, угрожающе рыча. По нервам ударил резкий скрежет.
Дверь распахнулась.
Ева тоже попыталась подняться на ноги — но тело снова ее не послушалось.
Вошедших было двое.
Официант с грохотом поставил клетку на пол. Метрдотель прислонил к стене украшенное куньими хвостами золоченое древко.
Ева с ужасом смотрела то на одного, то на другого.
Обезьяна прыгнула в дальний от них угол и сжалась там, рыча и скалясь.
— Хуа? — спросил официант.
— Хардациг, — ответил метрдотель, пожав плечами.
— Хуа прициг?
— Прициг нут, — сказал метрдотель и безразлично махнул рукой в сторону Евы.
Официант наклонился и просунул ладонь под ее плечи.
— Цигуа анциг, — заметил метрдотель.
Когда они затолкали безвольное тело в клетку, официант прижал голову Евы к круглому отверстию и, сморщившись от усилия, чем-то щелкнул. Одна полукруглая железка жестко схватила подбородок, вторая — затылок. Ей показалось, что голова вот-вот расколется. Облегчить страдание можно было лишь одним способом, заранее обреченным на неудачу: изо всех сил заталкивать темя как можно глубже в эту проклятую дыру.
Губы не шевелились. Она стонала беззвучно.
— Хацуг! — приказал метрдотель.
Оркестр построился у дверей. Тот, кто управлял медным листом, ударил в него железкой, и звон наполнил все помещение. Музыканты двинулись за ним: первый бренчал по струнам, второй пронзительно дудел, третий молотил в барабаны.
Официант просунул древко в кольцо, приваренное к верху клетки.
Обезьяна в углу горестно завыла, отчаянно стуча себя кулаками по голове.
— Хицаг! — скомандовал метрдотель и первым подставил плечо под свой конец древка.
Клетка раскачивалась.
