— Разумеется. — Потянувшись, громко включил радио. Грянула музыка — Бетховен, финал Пятой симфонии. И прокричал мне почти в ухо: — Скоро все это рухнет.
Сделать глупое лицо? Зачем он меня провоцирует?
Понимая, что трушу, он продолжал:
— Тебе не надоела вся эта фигня? Мечта народов, коммунизм, фуизм... Сидим как в консервной банке, только Москва живет более-менее, а страна бедствует... Все заврались, и все всё понимают... Я знаю три языка, иногда думаю: да пошли вы все... вот сейчас встану и уйду, шагая через заборы Европы... Ты стихи Рембо “Пьяный корабль” помнишь?
Я отрицательно покачал головой, с ужасом думая, чего он от меня потребует завтра, в России, когда вспомнит, что мне тут говорил.
— Не путать с Р б ембо, ха-ха!..
Слишком долго я плакал! Как юность горька мне,
Как луна беспощадна, как солнце черно!
Пусть мой киль разобьет о подводные камни,
Захлебнуться бы, лечь на песчаное дно!
Ну а если Европа, то пусть она будет,
Как озябшая лужа, грязна и мелка...
Он читал, и слезы текли по его темному лицу. Может быть, он искренен? И знает чего-то, чего я не знаю? Но что от меня-то он хочет? Или просто хороший актер, талантливый провокатор?
Надоела мне зыбь этой медленной влаги,
Паруса караванов, бездомные дни,
Надоели торговые чванные флаги
И на катор-ржных стр-рашных понтонах огни!
Он замолчал, откинулся в кресле, закрыв глаза и оскалясь.
— Да-а... — пробормотал я. — Хорошие стихи.
— Да при чем тут!.. — простонал мой собеседник. — Жизнь проходит впустую! Мечтал стать дипломатом — попал в контору... и это надолго. Уйти? Прямо сейчас? — Он вдруг вспыхнул глазами (иначе не могу сказать), схватил меня за руку: — Вот ты, геолог... человек полезного дела... скажи! Я сделаю, как ты скажешь! Всей этой муре собачьей еще лет десять вариться... Мне тридцать. Сидеть как в тюрьме, ждать свободы — или сейчас? — Он кивнул за окно.
— Но они же... — Я не договорил.
