Зарапортовался хлопец!
— Подведите Букву!
А вот это уже конкретно. Но что — я так и поеду вслепую? Далеко не ускачешь.
— И именно сейчас мы снимем с его глаз повязку, чтобы он увидел…
Что увидел–то?
— …нас, продолжателей его дела.
Далеко пойдет!
— И, может быть, Небо… И, может быть, Всевышний в трудах своих…
Все–таки замахнулся.
— Заметит и это знаменательное событие и прольется на нас долгожданным и благословенным дождем!
Свист и аплодисменты приблизительно равной силы.
— …заметит нас, предателей его дела, — пробормотал я.
Ну? Что? Вообще хорошо. Но душно. Упрел.
— Ну… давайте, Сергей Васильич, — прошептал бойскаут.
Грубые пальцы зашарили у меня на затылке, и вот — спала пелена! Некоторое время я стоял зажмурясь… Чего–то, оказывается, все–таки боюсь?.. А вдруг?.. Но никаких “вдруг”, естественно, не случилось.
Пополам — аплодисменты и свист. Причем одни и те же и хлопали, и свистели.
Ну давайте действительно глянем — ху из ху? Лицо болело и чесалось.
Вплотную с моим оказалось почему–то небритое и сильно пьяное лицо Ездунова… То–то он в своей речи со словом “совесть” никак распутаться не мог. Никакого Божьего дуновения в мой потный лоб, естественно, не последовало — хорошо, хоть не плюнул!
Зато над высокими трибунами, закрывая небо, реял плакат… То–то я контакт с небом не могу установить! Там Ездунов стоял красивый и гордый, в простонародной косоворотке, за ним простирались долины, цветущие поля, табуны лошадей и тут же бодро дымящие заводы, а вот это с краешку… ей–ей, стоит стройная баллистическая ракета, и двое матросиков в робах зачем–то драют ее до блеска — чтобы, очевидно, она понравилась там, куда они ее сейчас пошлют. Ничто, в общем, не забыто. Но самое главное — мы! По обеим сторонам от Ездунова стояли мы, сцепив с ним поднятые руки: слева я, почему–то еще с вафельным полотенцем на морде (так, наверное, проще было рисовать), справа — МБЧ, в рясе и монашеской шапочке, как в лучшей из своих ролей, олицетворяя собой связь краевого лидера и с искусством, особенно с важнейшим из всех искусств, и в то же время — с религией, о чем несомненно свидетельствовал монашеский наряд Маленького Большого Человека, и также, несомненно, и с пьянством, что тоже немаловажно: взгляд его слегка был затуманен, но лучист. Прелестная троица! По животам нас обвевает лента с надписью: “Старый конь бороды не испортит!” Понятно кто.
