Мы вернулись с майором в военкомат. Я пересела в свою машину. И он мне тоже поцеловал руку. Я ехала и ловила себя на мысли, что жалею сейчас писательницу больше Раисы. А на Раису злюсь, потому что вдруг четко так вижу: не за что было бить по голове старуху. Мне надо поговорить об этом с Сашей. Историю надо разматывать мягко, по ниточке, как начал майор, о котором еще вчера я слова доброго не сказала бы. А у него были нужные слова.
Я подхватываю Сашу у школы, и мы едем с ней к Раисе. Я нервничаю, я не знаю, как мне сказать эти свои смутные мысли. Как мне начать обвинять Раю, которая ради сыновей... Вот тут я и начинаю путаться. Все понятно до взятки, и все не ясно потом.
— Майор заберет писательское заявление, — говорю я ей.
Саша кидается мне на грудь, и мы чуть не попадаем в аварию.
— Чтоб забрать заявление, ему придется, — говорит Саша, — что–то рассказать. Что это будет? Правда о себе или правда о Рае?
Оказывается, мы стоим в пробке. И, видимо, большой. Машины — дверца к дверце. Сбоку ввинчивается наглый “мерс” — если он меня заденет, я выйду и убью его. Я начинаю смеяться, и он таки слегка щекочет мой бампер.
— Сука! — кричу я ему. — Блядь такая!
Мне грозит кулаком огромный дядька, но не из “мерса”, а из такой же банки, как у меня.
— Спокойно! — кричит он. — Спокойно!
Но именно после этого все начинают дудеть, кричать в окошки, включать громкую музыку.
— Глупо умереть в давке, — говорю я.
— Нашего внука назовут Адам. Он будет первый после нас, когда ненависть взорвет эту консервную Землю. Если мы выберемся, не выдавай меня, а если сгорим тут все, то знай: Адам.
Я ничего не понимаю, потому что описываюсь. Или описываюсь потому, что не понимаю. Только недавно я выносила судно за чужой женщиной. Почему–то мне приятно это вспомнить. Значит, Адам... Господи, спаси его, если мы тебе так опротивели.
Я — Саша
Мы вылезли из этой пробки. Потом замывали Ольгин детский грех. Приехали в больницу поздно. Дивная липовая аллея уже была в сумраке, и из нее тянуло свежестью и прохладой. Какой–то человек нес на руках ребенка. Подол девочкиного платья свисал к самой земле. Он дошел до конца аллеи и повернул обратно и шел прямо на нас.
— Смотри, — сказала Ольга.
