А здесь в Америке из моей гилдхоллской речи всего–то вывела вдумчивая пресса, что я “резко напал” на Билла Грэма и на Всемирный Совет Церквей, — вот это одно они и раскусили. Правда, в “Таймсе” цитировали глубже. А позже в элитарном “Нью–Йоркере” появился неожиданно благожелательный отклик. Из моего же обстоятельного взвешенного ответа на пресс–конференции об антиядерном движении американская пресса только и вырвала, что ей доступней: что движение подкуплено Москвой, а расселовское “лучше быть красным, чем мёртвым” — это же и будут раки в кипятке. О вине же Запада в ядерном оружии, о естественности всяких противоядерных протестов — об этом, конечно, ни слова. Урок, который раз: никогда не давать пресс–конференций.
В Англии Бернард Левин напечатал наше интервью на полную страницу “Таймса”. Но, видимо, кто–то в “Таймсе” спохватился, что слишком много в мою пользу они напечатали, — и изобразили пошлую карикатуру моей мнимой выпивки с Евтушенко да с каким–то английским шпионом, умершим в Москве. Смеялась и “Санди экспресс”, что “русские изгнали” меня в 1974 не потому, что меня боялись, а — не могли больше выносить звука моего голоса. А “Дейли телеграф” печатала форменный крик какого–то ветерана журнализма Джека Марона: “Заткнись, старик, Старая Стенящая Спутанная Борода, отправляйся в свой концлагерь в чаще Америки, занимайся своим гуляшом и пиши так называемые книги!”
Вот столько вывели все они из темплтоновской речи о том, как мы теряем, потеряли высшую веру.
Разрушительная массовость нынешней культуры, от которой художнику неизбежно страдать из первых. Но ему же — иметь и стойкость выстоять.
Совпадение желаний: прессу раздражает каждое моё выступление, они хотят, чтобы я молчал, — но ведь этого же самого хочу и я. Ладно, кончили! Теперь — никому, никуда, ничего — ни слова!
Глава 10
ЗАМЫКАЯСЬ
Никому — никуда — ничего, ни слова...
Возвращались с Алей из Англии — твёрдо сговаривались: ну наконец теперь–то я замкнусь для работы. До сих пор не удавалось — ну хоть теперь! Теперь я — никому! ни на что, ни по какому поводу! — ни звука! Кто бы ни обратился, и самый наиважный. “Март” был — местами в 3-й редакции, местами ещё во 2-й, а нужна–то — сплошь 4-я, и потом редактура при наборе. А мысли забегают: что дальше?? С “Апреля” начинается Второе Действие — “Народоправство”, на весь Семнадцатый год до осени. И в этих кратких месяцах такая разительная картина всего мирового Двадцатого века! Как — мне это вытягивать? Не отрываться — никуда, ни на что!
