Меня туда не пустили, хотя я крутила пальцем, изображая необходимость позвонить. Черта с два!
Домой я добралась пешком. От Пресни до Масловки встали трамваи. Возле Ваганькова оборвались провода. И на мосту случилась пробка.
Дневников я, как правило, не веду. У меня хорошая память. Так, случаются почеркушки в блокноте. Например, записано ни к селу ни к городу: “22 ноября все телеграфные столбы бывают фиолетового цвета”. Я слежу за этим уже четыре года. Уже на следующий день они то черные, то синие, то серые, 22-го — фиолетовые. Ну и что я буду с этим делать? Повеситься 22-го на фиолетовом столбе, предварительно прибив табличку: “Он был фиолетов, как спелый баклажан”?
Я к тому, что писать в эту тетрадку я начала с того момента, как меня не пустили в шашлычную. Через стекло я разглядела девчонок. Они были хорошенькие — говорить нечего. Меня насквозь пробило неравенство. Я не такая дура, чтобы не знать, что равенства нет и не может быть просто потому, что так устроен мир. В моей башке, пусть я и не красотка, сидела хорошо угретая мысль, что высшее с отличием образование, работа в “Пионерке”, куда меня пригласили после пединститута, наличие каких–никаких способностей все–таки приближают меня к равенству.
Но девок пустили, меня — нет.
Во мне родилась ненависть. Когда я буду умирать, а я буду умирать в сознании, я сожгу эту тетрадь. Ненависть — вещь непродуктивная, она бесплодна. Я это знаю. Слава Богу, я кое–что написала. Мне для того, чтобы писать хорошо, всегда надо было думать о бабушке, о коте, о сирени, о пауке
