Отметим, что и в “Новом времени” Перцов и по политическим, и по эстетическим вопросам занимал опять-таки особую позицию, не вполне совпадающую с “генеральной линией”. В литературных статьях это, пожалуй, с наибольшей отчетливостью проявлялось в той как бы раздваивающейся точке зрения внешнего/внутреннего наблюдателя, с которой Перцов судил о новых течениях. Критически относясь ко многим конкретным явлениям модернизма, он вместе с тем пытался понять их внутреннюю природу, осмыслить их закономерность и обусловленность временем. Кто еще из сотрудников “Нового времени” мог бы написать в рецензии, пусть резко критической, на брошюру Бальмонта “Поэзия как волшебство”: “Именно так
Излишне объяснять, что “особость” Перцова, его изолированность от литературного процесса многократно усилились после революции 1917 года. Драматическая парадоксальность литературного пути Перцова состояла в первую очередь в том, что как мыслитель он развивался весьма медленно. С 1890-х годов едва ли не до последних дней он работал над созданием огромного философского труда “Основания диадологии”, представляющего собой, по авторской характеристике, “попытку установления точных законов мировой морфологии”. Может, именно в этом и заключается причина того, что Перцов не заботился об изданиях сборников своих статей: для него это были лишь подступы к тому, что он считал делом всей жизни. В “серьезнейшее будущее” этого труда автор верил безоговорочно. Но если философская система Мережковского, стартовавшего практически одновременно, была в основных чертах сформирована в начале XX века, то система Перцова получила относительно завершенный вид лишь к концу 1920-х годов, когда никаких надежд на ее публикацию и широкое обсуждение уже не оставалось. То же можно сказать и про другие итоговые работы Перцова: “Литературные афоризмы” и “Историю русской живописи”. Именно их имел в виду автор, когда в 1930 году писал Д. Е. Максимову: “Настоящие мои работы лежат в параличе”.
