“Марина, давай поговорим”, — просил я. “Нет, — она коротко дергала головой, — не о чем. Все кончено”. Это “все кончено” бесило меня — такое притворно-высокопарное, театральное, как ее черная одежда в ту ночь, как стихи какой-нибудь Гиппиус или Бальмонта. И после “все кончено” я не мог, ясное дело, говорить просительно, спокойно, я действительно бесился: “Слушай, мы ведь так хорошо и долго прожили вместе. Что, скажи, тебе было плохо?! И из-за какой-то случайности, пустяка!.. Ведь это со всеми может случиться...” Под мои слова она что-то там делала под стойкой, считала, кажется, на калькуляторе, опустив лицо, не обращая на меня никакого внимания... Так и подмывало схватить ее темные, густые волосы и найти глаза, говорить, видя их... Потом, конечно, подходил очередной клиент и лениво заявлял: “Тефтели с фри и салат. И кофе черное, двойное”. И Марина преображалась, радовалась этому подошедшему, будто избавителю.
“Сука! Дура!” — выкрикивал я про себя и скорей уходил из буфета, из этого проклятого Ленсовета.
Я плелся по Каменноостровскому, безупречно, беспросветно прямому, как кладбищенская аллея, а потом, устав, находил скамейку и вспоминал, с приятной тоской и жалостью к себе, наше с Маринкой житье...
Как она возвращалась с работы и укладывала меня, пьяненького, “спатиньки”, вспоминал ее ласки, ее, такую уютную, когда сидела с ногами в халатике на диване и вязала, постукивая спицами; вспоминал, как прощались по утрам на “Сенной”... Но хорошее невольно и как-то желанно сменялось другим. Вот одна из наших ссор из-за телевизора — по одной программе шел тягомотнейший фильм “Английский пациент”, который ей очень хотелось досмотреть, а по другой начался матч “Спартака” с “Интером”... Стали препираться вроде полушутя, а в итоге у нее дошло аж до слез. Убежала на кухню, пришлось успокаивать. Пока успокаивал, сам разозлился: “Этот фильм дурацкий будут еще сто раз повторять, а в футболе все здесь и сейчас”. Она обозвала меня эгоистом, единоличником, я плюнул и ушел смотреть матч. Потом не хотела со мной спать ложиться...
