Далекое
Покликанный укорливой
памятью,
тяжким ли чувством,
что испытываешь на паперти
иль при виде подбитой пичуги,
я притопал в места моего детства —
в деревню к бабке.
Как после правления деспота —
зябко.
Ветер куражливый
гоняет пылищу.
Обескураженный,
оглядываю пепелище.
Ни колодца, ни дома —
тетеревятник парит.
Да речка знакомая
ту же стежку торит.
Перед болью сердца
боли прочие блекнут.
…Страшно возвращаться в детство —
не к кому.
Глубокая боль
Мои стихи у многих вызывают
чувство протеста:
ни слова о Родине — лагеря, жулье.
Но если вчитаться — в подтексте
они все про нее.
2002.
На реке
Я опять на реке
у неспешной воды.
И ищу на песке
лет мальчишьих следы.
На песке, на песке
затерялись следы.
Лишь дрожит на реке
свет позвавшей звезды.
Чу! — в ночном далеке
ворохнулось весло.
Или это в реке
мать полощет белье...
Я кричу, как в беде,
только эхо в ответ.
Да течет по воде
звездный свет,
звездный свет.
Пенаты
Я вырвался ненадолго подышать родиной —
уголком ее крошечным.
Услышал рык пьяный:
— Убью, уродина! —
И сразу вернулся в прошлое.
Общага. Комнатушек клети.
В дым нажравшись, буянит
разгулявшийся дебошир.
Будто между временем тем и этим
не лежит целая жизнь.
…Я хватаю за грудки бузилу,
гоняющего по коридору свою кралю.
Хочу врезать ухарю за бедную женщину,
кричащую выпью.
Но у меня нет другой страны, другого края.
И говорю архаровцу:
— Давай выпьем!
Падевый мед
В жару на деревьях сок,
будто листья
после грибного дождя.
Кажется: тучка выстрелила
из беззвучного ружья.
Пчелы жужжат. А в памяти —
мед тягучий течет.
Старик пасечник падевым
называл этот мед.
Им лечили меня от хвори.
Я спрашивал, морщась:
— А правда, что он от тли? —
Дед поправлял с укором:
— Все от солнышка. И земли.
В парке
В старом парке пруды
затянул листопад.
Словно нету воды —
только листья лежат.
Но осенняя медь
прячет гиблое дно.
Наступил — и чернеть
будет долго окно.
Жажду спирта гольем,
когда вижу в пруду
знобкий свежий проем.
И в нем чью-то звезду.
Старый сюжет
Синью осенней лес словно придонен.
Журавли в вышине курлыкают.
Щурюсь из-под ладони.
Картина извечная. Но трудно привыкнуть.
Гнезда, родные могилы
бросить, пустить на распыл.
И даже будь крылья и силы,
таких не нашел бы я сил…
…Стая теряется, тает. Мелькнула
в солнечных спицах.
И вот она — грустная строчка на светлой
за лесом кайме.
А я не журавль — синица.
Готовлюсь к нелегкой зиме.
На крыльце
Ночь. Луна. В избе пахнет молоком кислым.
