Мне стало весело, я сразу почувствовал, что Михайловское рядом и утром я его обязательно увижу. Я пил чай и удивлялся снегу.
Рано утром я проснулся от еле уловимого шороха. Снег шел всю ночь и не таял.
Февраль и март для музея — санитарное время. Посетителей нет. Но как странно было пробираться к дому Пушкина по глубокому и нетронутому снегу. Если бы не директор заповедника, который шел рядом, я бы, наверное, искал тропинку. Было что-то неловкое в том, что мы нарушали снег.
Когда проходили по мостику, директор сказал: “Вообще-то я не директор, я только исполняю обязанности. А директор — здесь...” Он кивнул на домик справа. Сквозь неплотно задернутые занавески блеснул самоварный бок. Я вспомнил, что видел и веранду, и дом по телевизору. Это был дом Семена Степановича Гейченко.
“Он очень болен, — печально сказал мой спутник, — совсем болен...”
У дверей висел колокольчик. Наверное, в иное время он часто звонил, но сейчас и на него налип снег.
— У Семена Степановича солдат по ночам дежурит.
— Какой солдат? — не понял я.
— Фельдшер. У нас тут воинская часть рядом.
Мы пошли дальше по чистому снегу.
Прощаясь с Михайловским, я постоял на горке. Кричали весенние птицы. От дома Гейченко шел солдат в расстегнутой шинели.
Старый Новый год
Их тоже кто-то любит — жестколицых,
С широкой костью и коротким взглядом.
Их пепельные ночи долго длятся.
Густы сады их, и жирна земля там.
Тепло и сыро в их секретных лазах.
Они дают крови пошевелиться.
Январь приходит в лягушачьей шкурке,
Чтоб стечь слезой по лошадиной морде
И ковырнуть скребком по каждой дверке.
Потом застынет, но оттает в марте
И смерит нас по той же мокрой мерке.
И хмыкнет в луже червь седой и юркий.
И этих любят — хитрых, редкокосых,
С натянутыми синими устами.
Они билеты покупают в кассах,
Садятся в поезда из гнутой стали
И остаются в чьих-нибудь рассказах.
Их узнают над омутом — в стрекозах.
Начнется год из черного сатина
И водкою тропической сначала
Омоет всех — от маковки до стана,
Чтоб каждая, как реченька, журчала,
Стекая в смерть по лепестку тюльпана,
Пока ей путь не преградит плотина.
2002.
Золотой век
Не летают кораблики белые
За камнями не нашей земли.
Небеса нынче гладкие, целые —
Свежей твердью они заросли.
Только прошлого потная кожица,
изнутри набухая, трещит,
А грядущее что-то кукожится:
Там все меньше младенцев пищит.
Сушь утробного слуха мешается
С мокрым зреньем под кожей травы.
Наверху ничего не решается,
