„Западничество” — это все западники, и крупнейшие, — отличалось от „славянофильства” вовсе не только своим„сознанием”(идеи), но и„бытием”, —и „бытие” различествовало не „экономикой” своей (помещиками были одинаково и Герцен, и Хомяков, и Тургенев, и Аксаковы), а своим „fallos’om” своим„ложем”. У западников — никакого ложа семейного нет: кровать проститутки, альков кокотки, войлок крепостной наложницы, диван в кабинете ресторана, постель у Софьи Остафьевны [так в оригинале] — что угодно, только не „ложе нескверно” семьи. Деторождения или нет (Некрасов, Панаев, Дружинин), или оно — смесь кровей (Герцен). Женщина — всегда любовница, а не жена-мать.
У славянофилов —бытиесовершенноиное.Никаких альковов и войлоков, совершенное незнакомство с Софьей Остафьевной, — одно „ложе нескверно”, зарождающее „чад”, — исемья,их питающая и вынашивающая.
Когда простодушный и легкомысленный Панаев приехал впервые в Москву и попал к Аксаковым, он был поражен. Софья Остафьевна не переступала, показалось ему, и порога Москвы, — и все редакционные и иные „альковы” остались в Петербурге...
„С. Т. Аксаков и сын его Константин приняли меня с необыкновенным радушием. <...> Дом Аксаковых с утра до вечера был полон гостями. В столовой ежедневно накрывался длинный и широкий семейный стол по крайней мере на 20 кувертов. Хозяева были так просты в обращении со всеми посещавшими их, так бесцеремонны и радушны, что к ним нельзя было не привязаться... Между отцом и сыном существовала самая нежнейшая привязанность, обратившаяся впоследствии в несокрушимую дружбу. — Константин Аксаков... всю жизнь провел под домашним кровом и прирос к нему, как улитка к раковине, не понимая возможности самостоятельной, отдельной жизни, без подпоры семьи”...
Панаев попал в первый раз вжизнивсемью, —это было для него все равно что попасть в Ю. Америку: так все ново, необычайно, неслыханно... И... „и хорошо!” — с удивлением должен он признаться себе: „Я, по крайней мере, полюбил их всей душой”, — простодушно и честно сознается он.
