Беринг — переводчик русской поэзии, автор книг “Русский народ” и “Главные истоки России” (по-моему, они до сих пор не переведены на русский язык). До самой смерти в 1945 году он оставался горячим другом нашей страны. Так вот, писал Беринг, если в каждом британце есть сочетание характеров короля Генриха VIII, писателя Джона Мильтона и диккенсовского мистера Пиквика, то в русском человеке разлиты черты Петра Великого, князя Мышкина и Хлестакова (я бы добавил сюда еще и Обломова).
Этому подбору исторических и литературных персонажей можно верить, потому что человеческие типы не вымирают, а только видоизменяются. Подобный подбор фигур сложился у Беринга не из книг философов или бесед в светских гостиных, а из бессмертной чичиковской брички, летящей по российским просторам, где все разом бросается в глаза — богатство и нищета, широта души, крепость духа и мелочная скаредность, святая кротость и бытовая жуликоватость... Короче говоря, человеческий ландшафт, воспетый Гоголем, не прошел мимо очей наблюдательного британца.
Так что же он увидел в русском человеке? Прежде всего “природное изящество, обаятельность, гостеприимство, мягкость, женственность, ловкость, любовь к пассивным удовольствиям (пьянство, что ли? —О. Л.), доброжелательность, жалость к страдающим, щедрость и широту натуры”. (Как тут не вспомнить Достоевского: “Широк человек... я бы сузил”.) И вместе с тем, отмечал Беринг, этому народу свойственны “скачки от энергии к бездеятельности, от оптимизма к пессимизму, от бунта к подчинению”.
Есть такое мнение, что в формировании русского характера немалую роль сыграла... география. “Русское историческое движение — это движение в самую невыгодную сторону, а именно: с юго-запада на северо-восток, от лиственного леса — к елкам, кочкам и тундре, от моря к болоту, — считает Виктор Ерофеев. — Только принуждение может заставить двигаться в столь невыгодном направлении”. Именно в “принуждении” видит он причины того, что впоследствии легло в основу русского национального характера.
