— И лимона не надо, — крикнул бомж в спину уходящей секретарши, поднялся, подошел к Печенкину и, заглядывая ему в глаза, дружески, но очень серьезно спросил: — А ты?
— Не пью, — тихо ответил Владимир Иванович.
— Давно?
— Давно.
— Почему?
— Работать это дело мешает.
— А ты не работай! — неожиданно весело предложил бомж.
Дверь кабинета стала отворяться, и бомж кинулся к ней, зная уже о нерасторопности секретарши. Но это была не Марина — это была Галина Васильевна.
Бомж растерянно отступил на шаг, и под его грязным кирзовым башмаком хрустнуло хрустальное блюдце. Галина Васильевна коротко и презрительно улыбнулась и, обойдя его, как что–то нечистое, по окружности, посмотрела на своего мужа. Печенкин стоял к ней спиной, глядя на себя в высокое зеркало на стене.
— “И явилось на небе великое знамение: жена, облеченная в солнце, под ногами ее луна и на главе венец из двенадцати звезд”, — запоздало заблажил бомж.
Галина Васильевна остановилась за спиной мужа и своим невыносимо высоким голосом тихо и решительно потребовала:
— Володя, ты должен извиниться.
Печенкин молчал и не двигался, тупо и внимательно глядя на себя в зеркале.
— “Она имела во чреве и кричала от боли и мук рождения!” — вновь подал голос бомж, но его не услышали.
— Володя, — напомнила о себе Галина Васильевна.
— Что “Володя”? — спросил Печенкин.
Он общался с женой через зеркало, почти как Персей с Медузой Горгоной.
— Ты оскорбил меня и нашего сына. Наш сын...
— Илюшка? — Бомж догадался, о ком идет речь. — Илюшка — гений! Мы еще о нем услышим. Ты знаешь, какую он мне мысль подарил? Как шубу с царского плеча. “Интонация побеждает смысл!” Ты понимаешь? Интонация побеждает смысл. Нет, черт побери, он гений!
— Володя, — сказала Галина Васильевна в последний раз.
— Москва — третий Рим, и четвертому не бывать? — заинтересованно спросил Печенкин.
Галина Васильевна не выдержала и побежала к двери... Поднос, хрустальная рюмка и большая резного хрусталя бутылка армянского коньяка взлетели вверх.
— Да что же это за день такой, господи?! — закричала в сердцах Марина и, уткнувшись в ладони, заплакала.
Печенкин почему–то засмеялся. Бомж рванулся к зависшей в воздухе бутылке и поймал ее.
