На самом деле подлинная поэзия была. Простая реконструкция этого факта требует от сегодняшнего читателя гораздо более развитого воображения, чем понимание того, почему Б. Акунин переписывает Чехова. Видимо, утраченные поэтические смыслы и наркотическое воздействие лавбургера (которое могло обеспечиваться и анти-хеппи-эндом, то есть разбитыми сердцами) — на самом деле не одно и то же. Обобщенный читатель, которого цитирует Чернышевский, не только требует от повести “дозы”, но и защищает, по сути, ту плодотворную дистанцию, что отделяет литературу от реальной действительности. Условность романтического лавбургера, пусть изношенная и опошленная уже на момент написания “Аси”, обеспечивала литературность литературы. “Рассказы в деловом изобличительном роде”, которым противопоставлял “Асю” автор статьи, эту условность активно изживали, заменяя ее “направлением”, то есть идеологией. Что-то литература тем самым и наживала, разрабатывала как минимум новый инструментарий — но не это интересовало Чернышевского. Далее в статье отношения тургеневских Ромео и Джульетты разбираются так, как если бы герои повести были совершенно реальные, а неописанныелюди. Чернышевский доказывает на многих примерах, что “характер героя верен нашему обществу”. Растренированность деятельных навыков у лучших представителей образованного класса сегодня малоинтересна (при том, что впоследствии это скомпенсировалось столь деятельными экспериментами, что мало не показалось никому). Гораздо существеннее для нашей темы факт перелома: “идеальное” вдруг обернулось реальным. Повесть “Ася” действительно оказалась “испорчена”: писатель начал с текста, над которым можно было “влюбляться в обманы”, а закончил грубой правдой жизни. Rendez-vous превратилось в экзамен, который Ромео с треском провалил.
