Как плохо без радиотрансляции. Слушаю радио, когда бываю у Елены Григорьевны и в больнице. Почта закрыта, делать нам там нечего. Когда на городской почте разберут все письма, призовут обслужить и наш район.
Продукты (чудесный дар!) мы с мамой распределили на порции, я выделила немного и Елене Григорьевне. Она уже не выходит из квартиры.
Мама моя работает теперь в центре города (перешла в другой трудармейский отряд, так как сил ходить в Лесной не хватит). Я — в больнице Некрасова внештатно, как “отрядница”, еле отрабатываю смену, а дома в постоянно дремотном состоянии...
По пути на работу выкупаю хлеб (встаю в очередь с 6 ч. утра, чтобы успеть на работу).
Да, через день, как обещал, тот командир заехал ко мне, сказал, чтобы я выходила к машине. Они выполнили все командировочные дела, побывали у жен, которых надо вывезти, — их две, в машине.
Я сердечно поблагодарила, сказала, что не еду, передала для Сергея Михайловича письмо, объяснив, что не хочу быть спасенной с помощью неправды.
В один из дней до работы пошла к Елене Григорьевне, чтобы отнести ей “кружевной” пластик сала и две ложки крупы. Это на нашей же улице, рядом со стоматологическим институтом, обледенелая лестница... дверь в квартиру открыта, в дверной ручке записка: “Е. Г. умерла, я помогала ее выносить к машине... Рая”.
С выкупленным хлебом и с тем, что я несла Е. Г., пошла на рынок, выменяла керосинцу и маме “обувку” — два рукава от старой шубы (концы рукавов зашьем наглухо — получатся “валенки”, на них галоши).
“В январе 1942 года каждый день умирало от дистрофии не менее 3,5 — 4 тыс. человек”.
В конце января прибавка хлеба. И в счет месячных норм кое-что из продуктов, но это громко сказано: “продукты”.
Рабочим и ИТР — 400 гр. хлеба,
служащим — 300 гр.,
иждивенцам и детям — 250 гр.
У нас с мамой — 700 гр. хлеба.
В конце января в воскресенье опять (после долгого перерыва) Рая и я разносили письма. Как много оставалось невостребованной корреспонденции — некому было уже востребовать... или умерли, или не могут дойти до домоуправления (таким домоуправ отнесет).
Гостинцы наши иссякли быстро. После разноски писем позвала Раечку к себе “на кашу” (сварили из остатка пшена). Когда Рая ушла, у нас произошла первая за блокадное время ссора с мамой. Мама выговаривала:
— Сама на ладан дышит, а последнее скармливает... Была рукосуйкой до войны и сейчас такая же... Всех не пережалеешь. Посмотри на себя.
