Не нашли их ни живыми, ни мертвыми. Могли заблудиться в лесу (когда началась бомбежка, детям велели бежать в лес), могли и сознательно отстать (как раз эти трое мечтали или о фронте, или о возвращении в Ленинград).
Дальше в письме она характеризует Толю: хороший мальчик, легко подвержен влиянию, как хорошему, так и плохому, и если попадет в хорошие руки — будет человеком, если в своем бродяжничестве встретит дурных людей — пропал человек. Доехав до места, подали заявку на розыск детей — ответа пока нет.
А мне этой ночью виделся Толя как наяву: нежное личико с родинками над углами губ, вьющиеся волосы, изящная фигурка. Сон, бред???
И вдруг — шаги и приглушенные голоса из коридора... Подумала — не галлюцинация ли у меня? Но мама тоже слышит, говорит: “Это явно не „блокадные” люди и с квартирой незнакомые”.
Договорились не подавать признаков жизни...
Голос в коридоре:
— Свети хорошенько... Надо постучать во все комнаты...
Другой голос:
— Не похоже, чтобы здесь были живые люди... Входная дверь настежь, и вообще...
И вот шаги и голоса уже возле нашей двери (дверь на крючке).
Мама шепчет мне: “А вдруг кто от сыночка Васеньки?!! Надо открыть”.
Голос:
— Товарищ старший лейтенант, смотрите — на двери записка, в ней значится, что в этой комнате живут...
Мама открыла дверь, люди вошли, светя фонариком. Их двое. Одного я узнала и по голосу, и в лицо — Сергей Михайлович Морозов... Он подошел к кровати, осветил меня фонариком и, всматриваясь, говорил:
— Разве можно узнать?! Прав Лейбович — с фотографией сходства нет... я сейчас... мы сейчас... мы на машине... Все будет хорошо... Миша, неси дрова!
...Запылало в печке, и коптилку чем-то заправили... варят еду — от ее запаха мне еще труднее дышать. Я все время куда-то проваливаюсь и выныриваю. Мама причитает: “Анечка не выживет...”
Печку топят как следует. Печное тепло перемешалось с холодным воздухом, все отпотело...
Поднесли мне горячую рисовую кашу, а я не просто не хочу есть, а даже тошнота...
Мама стянула с моей головы платок, расчесала свалявшиеся волосы (я полусижу, опираясь на подушки, круто поставленные к спинке изголовья кровати), я не проронила пока ни слова. Сергей Михайлович велел шоферу ехать по какому-то адресу, сам остался: “В Ленинграде пробудем два дня, а пока надо обсудить кое-что”.
Мама долго ела, о чем-то тихо разговаривая с С. М. Потом С. М. до утра просидел у изголовья кровати, убеждая меня уехать из Ленинграда...
Я спросила:
— Туда же? С теми же документами? В том же “звании”?
